— Он тебя убьёт, — произнёс голос. Голос из настоящего времени, а не из воспоминаний. Я обернулся и увидел, что рядом со мной в этом кошмаре стоит Акула. Некрофим. Лысый бизнесмен, который пытался сожрать меня на платформе метро. Тот, кто следил за мной, ждал меня, играл со мной, как на скрипке. Только здесь он не пытался меня съесть. Он просто наблюдал за мной с едва заметной довольной улыбкой на лице. И когда я снова увидела его здесь, в мире фейри, посреди видения о моем ужасном прошлом, в моей голове что-то встало на место. Не в хорошем смысле. Скорее, это было похоже на щелчок захлопывающейся ловушки.

— Ты, — сказал я.

— Я, — согласился он.

На этот раз он не пытался меня съесть, что уже было прогрессом. Он просто стоял и смотрел на воспоминание о Маленьком принце, как будто находился на какой-то особенно тревожной художественной выставке. Его лысая голова блестела в странном свете этого места, и когда он улыбался, были видны все его зубы.

— Так, — медленно произнёс я. Теперь мой мозг включился в работу, складывая воедино детали, которые я должен был заметить раньше. — Значит. Платформа метро. Это было не просто… ты ведь на самом деле не пытался меня убить, верно?

— О, я совершенно точно пытался тебя убить, — весело ответил Акула. — Просто не преуспел. Есть разница.

— Правда?

— Конечно. Если бы я преуспел в попытке тебя убить, ты был бы мёртв. А так ты здесь. Живой. Раздраженный. У тебя будет ужасный день. — Он наклонил голову, и это движение все еще было неестественным. — Ты знаешь, почему это так?

— Потому что ты ублюдок-садист, которому нравится произносить монологи?

 Акула рассмеялся. Звук был такой, словно разбивающееся стекло проигрывали задом наперед.

— Потому что меня послали испытать тебя, — сказал он. — Посмотреть, сработает ли магия после десяти лет привязки. Посмотреть, останешься ли ты шимпанзе, или тебя можно будет заставить снова стать им.

Он указал на воспоминание о Маленьком принце, все еще видневшемся на заднем плане, по-прежнему холодном и расчетливом, таким, каким я боялся стать.

— Чтобы посмотреть, сможет ли один хороший испуг расколоть тебя и позволить ему вернуться.

 — Я отнял у тебя крыло, — сказал я, и теперь воспоминания обострились. — Превратил его в клинок. С Белой Рукоятью. Оно до сих пор у меня.

 — Ты сопротивлялся, — подтвердил Акула, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Ты отказался подчиниться. Ты остался собой. Мэйв была в ярости. Она столько сил потратила на то, чтобы сделать из тебя идеальный инструмент, а потом Колода сломала тебя и собрала заново…

— Верно, — перебил я. — Они собрали меня правильно. Не неправильно. Верно.

— Это вопрос терминологии, — сказал Акула. — Но да. С одной стороны, они тебя спасли. С другой уничтожили свое величайшее оружие. И теперь Мэйв хочет вернуть своего Маленького принца. Коррупция в Гэллоуз-Хилл? Это всего лишь образец. Доказательство концепции. Они собираются испортить еще больше сделок. Еще больше карт. Превратить все соглашения между смертными и фейри в цепи, а не в…

Мир накренился. Не как при землетрясении. Скорее как когда плывешь на лодке и вдруг понимаешь, что палуба накренилась и ты вот-вот окажешься за бортом, а ухватиться не за что. Воспоминания вокруг нас, лес, я в детстве, танцоры начали мерцать и искажаться. Как будто кто-то тянул за края самой реальности, распутывая её нить за нитью.

— Что… — начал я.

И тут я почувствовал это. Тянущее ощущение. Как будто невидимые руки хватали меня с разных сторон, пытаясь разорвать на части. Нет, не меня. Нам.

Меня, Девятку и Джарвиса тянуло друг от друга, как будто кто-то разъединял магниты, которые были приклеены друг к другу.

— Девятка? — Позвал я, оборачиваясь. Она была там, может быть, в двадцати футах от меня, но она исчезала. На самом деле она исчезала, как будто ее стирали из этого места, ее очертания становились прозрачными. — Девятка!

— Райдер! — Ее голос звучал отстраненно, хотя я все еще видел, как двигаются ее губы. — Что...

— Они разделяют вас, — сказал Акула, и в его голосе прозвучало почти сочувствие. Что, возможно, встревожило его больше, чем если бы он был рад этому. — Они должны проверить каждого из вас в отдельности. Чтобы понять, из чего вы сделаны, когда не можете положиться друг на друга. Когда ты один.

— Нет. — Я попытался двинуться в сторону Девятеи, но ноги отказывались слушаться. Земля подо мной становилась все менее твердой, это было больше похоже на попытку пройти по воде, которая тоже каким-то образом была сделана из патоки. — Нет, подожди, ты не можешь...

Теперь я мог слышать Джарвиса, этот очень человеческий панический вопль, который не должен был исходить от мужчины.

— Райдер! Я не хочу оставаться здесь один, я не хочу снова оставаться один в Волшебной стране, пожалуйста...

И от этого у меня что-то оборвалось в груди, потому что Джарвис провел десять лет в ловушке между мирами. Десять лет в одиночестве. Десять лет, переживая Бог знает что, в то время как я жил спокойной жизнью в Лондоне, бездельничал и думал, что я нормальный.

— Ты увидишь их снова, — сказала Акула. — Если ты пройдешь испытания, докажи, что достоин спасения. Если нет...

Он не договорил. В этом не было необходимости.

Потому что воспоминания уже начали разрушаться. Они не исчезали. Не растворяясь. Разбиваясь, как разбивается настоящее стекло, и я мог видеть, как трещины расходятся по реальности, как паутина покрывает лес, танцоров и лицо Маленького принца.

Я падал навзничь во тьму.

Я слышала, как Девятка что-то кричала, но ее голос отдалялся, растягивался, как резинка, пока не лопнул, и не осталось ничего. Только тьма. И падение. И ужасное, выворачивающее наизнанку осознание того, что я остался один в Волшебной стране. Согласно всем до единой историям, которые я когда-либо читал, и всем испуганным перешептываниям людей, переживших встречу с фейри, именно так и заканчивалась жизнь. Или даже хуже, чем просто смерть. Или превращение в дерево. Или брак с существом, у которого слишком много глаз. Или четыреста лет в ловушке танца. Или…Я ударился о землю. От удара все мысли вылетели у меня из головы вместе с воздухом из легких, и какое-то время я просто лежала, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и пыталась вспомнить, как устроено дыхание и почему мое тело решило, что это важно. Стараясь не думать о том, что я понятия не имею, где Девятка. Где Джарвис.

В безопасности ли они. Увижу ли я их когда-нибудь снова. Когда я наконец смог вдохнуть, а ощущение было такое, будто кто-то заменил мои легкие битым стеклом и нездоровой злобой, – я приподнялась и огляделась. Я был в какой-то комнате. Или в чем-то вроде комнаты. Стены были каменные. Настоящие древние камни, какие можно увидеть в замках, построенных еще до того, как Англия получила свое название. Они были покрыты мхом и лишайником, которые слабо светились болезненно-зеленым светом, как биолюминесцентные водоросли, только почему-то выглядели более угрожающе. Окон не было. И дверей я тоже не видел. Выхода не было. Только стены, которые, казалось, слегка пульсировали, когда я смотрел на них, и земляной пол, который был каким-то неправильным на ощупь, слишком мягким, слишком органическим. Мне казалось, что он может превратиться в зыбучие пески, если захочет, или просто разверзнуться и поглотить меня целиком.

А в центре комнаты, расположенные полукругом вокруг меня, так что, куда бы я ни повернулся, по крайней мере один из них смотрел прямо на меня, на стульях сидели три фигуры.

Стулья были похожи на троны. Двое мужчин и женщина. И они определенно пялились на меня.

— О, чушь собачья, — сказал я. Это показалось мне уместным.

Женщина улыбнулась. Улыбка была не из приятных. Она выглядела молодо, лет двадцати пяти, наверное, с темными волосами, которые волнами падали на плечи. На ней было викторианское платье с высоким воротником и крошечными пуговицами, на застегивание которых, должно быть, ушли часы, если не считать того, что она накинула поверх него кожаную куртку. Кожаная куртка восьмидесятых годов, со слишком большим количеством молний, которые не служили никакой очевидной цели, кроме как выглядели слегка угрожающе. А ее волосы, теперь, когда я присмотрелся повнимательнее, были заплетены в косички. Замысловатые косички, в которые было вплетено что-то похожее на настоящее серебро, создавали впечатление, что она побывала в трех разных столетиях и не могла решить, из какого из них она хочет быть.