А может, она пережила их все и просто выбрала самые любимые.

Это была очень тревожная мысль.

— Райдер Уэйтс, — произнесла она приятным голосом. Даже дружелюбным. Таким голосом обычно предлагают выпить чаю с печеньем. И от этого становилось только хуже. — Маленький принц, дитя из пророчества. Полукровка, который либо спасет мир, либо уничтожит его. Как же это утомительно.

— Я… прошу прощения? — попытался сказать я, все еще сидя на полу, потому что ноги меня еще не слушались, и я не был уверен, что, если встану, не упаду снова, что было бы крайне неловко. — Я могу уйти, если хотите. Просто укажите мне на выход, и я…

— Мы это уже видели, — перебил один из мужчин. Тот, что постарше, лет пятидесяти, с серебристыми волосами, которые явно были слишком идеальными, чтобы быть натуральными. Ни один волосок не выбивался из прически, словно он проснулся этим утром и решил, что его волосы должны быть безупречны, и они с ним согласились. На лице у него были шрамы, три длинных, похожих на следы от когтей, но они слегка мерцали при движении, как будто не до конца зажили. Или зажили как-то не совсем по-человечески.

Его одежда постоянно менялась прямо у меня на глазах. То на нем было что-то в тюдоровском стиле, камзол, рейтузы, полный комплект. То деловой костюм, строгий и современный. То доспехи, кольчуга и латы. Как будто он и сам не мог решить, к какой эпохе принадлежит.

Или, может быть, как и та женщина, он принадлежал ко всем им.

— Пророчество, — сказал он. — Особенный ребенок. Великая судьба. Тяжесть мира на юных плечах. Через некоторое время все это повторяется.

 — Да, да, я понимаю, как это может надоесть, — сказал я, наконец поднимаясь на ноги. Мои ноги все еще дрожали, но стоять было важно. Как будто сидеть на земле, пока три зловещие фигуры судят меня с трона-кресла, было слишком рискованно.

Буквально.

— Если вам от этого станет легче, я и сам не в восторге от всей этой истории с пророчеством, — продолжил я. — Я бы с радостью работал в каком-нибудь магазине. Жил бы тихой, спокойной, нормальной жизнью со своей собакой там, где древние существа не пытаются убить меня раз в две недели, и я мог бы спокойно допить чашку чая, не боясь, что он остынет, потому что меня не швырнуло в волшебное зеркало, на меня не напала собака из теней или…

— Но ты не тихий и не нормальный, — сказал молодой человек, на вид лет тридцати, с угольно-чёрными волосами и странными глазами. Слишком тёмными. Не просто тёмно-карими или даже чёрными, а как будто кто-то вырезал у него на лице дыры, а за ними была пустота. Ничего. Отсутствие света, надежды и чего-либо хорошего.

Он был одет в черное. Черная рубашка. Черные брюки. Черные ботинки. И, в отличие от одежды пожилого мужчины, его одежда не менялась. Она оставалась черной. Всегда черной. Как будто он определился со своей эстетикой где-то в прошлом веке и придерживался ее, несмотря ни на что.

— Ты один из нас, — сказал он, и его голос был ровным. Абсолютно ровным. Как будто кто-то собрал все эмоции и выжал их, как губка. — Нравится тебе это или нет.

Так оно и было. В моей голове раздался щелчок, когда все встало на свои места, и я точно понял, кто были эти трое.

— О, — сказал я.

— Да? — повторила женщина, все еще улыбаясь своей приятной и в то же время пугающей улыбкой.

— О, — сказал я. — Это вы. Те, что были раньше. Те, что чуть не стали Разрушителями.

У меня в голове пронесся разговор, который Бенни вел со мной перед моим приездом в Нью-Йорк.

— На протяжении многих лет, даже столетий, было много детей со смешанной магией. Из многих была горстка, а может, и больше, тех, у кого было все необходимое, чтобы стать Разрушителем, тем, о ком пророчествовали.

— Что с ними случилось? С остальными?

 — Они сгорели в пламени, столь сильном, что оно поглотило весь мир. Последнего из них нашли и остановили в Лондоне в семнадцатом веке.

— Что случилось?

 — Его загнали в угол на Паддинг-лейн в 1666 году. Догадайся сам.

Дети из предыдущих пророчеств, с которыми что-то пошло не так. Которых остановили. Которых не должно было существовать до сих пор.

Но, очевидно, они существовали.

Вроде

— Кто из вас устроил Великий лондонский пожар? — спросил я, выпрямляясь. — Потому что я, как лондонец, воспринимаю это как личное оскорбление. То есть одно дело, уничтожить мир, а другое…

— Почти уничтожить, — перебил меня мужчина постарше, и в его голосе прозвучала горечь, словно он веками сожалел о случившемся. — Это важно, почти. Мы не смогли уничтожить мир.

Я моргнул.

— Простите, вы пытались уничтожить мир? Активно? Намеренно? То есть это и был ваш план?

— Мы были детьми, — сказала женщина, и от ее приятного голоса мне стало еще хуже. Словно она объясняла, почему забыла купить молоко в магазине, а не признавалась в попытке устроить апокалипсис. — Нам сказали, что мы особенные. Сказали, что мы должны все изменить. Что старый мир прогнил и разрушен и его нужно сжечь, чтобы из пепла возродилось нечто лучшее.

Она пожала плечами.

— Очень вдохновляюще, на самом деле. Много пафосных речей о предназначении, власти и создании нового порядка. И мы верили в это. Потому что были молоды, сильны и глупы.

— Чертовски глупы, — пробормотал тот, что помоложе, и впервые в его пустых глазах промелькнула какая-то эмоция. Что-то похожее на сожаление. А может, это было что-то похуже сожаления, что-то, у чего нет названия, потому что люди не должны этого чувствовать.

— Мы причиняли людям боль, — продолжил тот, что постарше. Его покрытое шрамами лицо оставалось бесстрастным, но голос выдавал его. — Убивали людей. Много людей. Использовали свою власть, чтобы разрушить все, что, как нам говорили, было неправильным. Разрушили институты. Уничтожили коррумпированных... и не очень коррумпированных. И, в конце концов, просто любого, кто попадался нам на пути, или странно на нас смотрел, или случайно оказывался не в том месте не в то время.

Он встретился со мной взглядом.

— Меня звали Томас Фарринер, — сказал он. — Возможно, ты лучше знаешь меня как сына пекаря с Пудинг-Лейн. 1666 год. Лондон.

И вот что у нас получилось.

— Я не хотел, — продолжил Томас. — Так все говорят, не так ли? Я не хотел. Но когда тебе семнадцать, ты полон сил и убежден, что тебе суждено изменить мир, а кто-то говорит тебе, что маги карт продажны и их нужно очистить огнем...

Он указал на свое покрытое шрамами лицо.

— Я горел три дня, прежде чем меня остановили. Половина Лондона сгорела вместе со мной. Тринадцать тысяч домов. Восемьдесят семь церквей. Старый собор Святого Павла. Говорят, погибло всего около десяти человек, но на самом деле их было десять тысяч. Видишь ли, в те времена только представители среднего класса проходили перепись и учитывались. А все низшие классы? Рабочий класс? Превратились в пепел, когда умирали по всему городу. И все из-за того, что мальчик со смешанной магией решил, что он умнее всех.

— — И к тому времени, как мы поняли, что проблема в нас самих… — Женщина больше не улыбалась. — … нас остановили карточные маги. Таро, Колода, как бы вы их сейчас ни называли, они уничтожили нас, и с тех пор мы здесь. В межпространстве. Отголоски. Остатки. Недостаточно живые, чтобы двигаться дальше, и недостаточно мертвые, чтобы исчезнуть.

Она встала, разгладила свое викторианское платье.

— Элинор Калторп, — сказала она. — Лондон, 1888 год. Они обвинили Джека Потрошителя в том, что я сделал, в качестве удобного козла отпущения. Но женщин в Уайтчепеле убил не мужчина с ножом. Их убила девушка, которая думала, что очищает город от коррупции. Которая думала, что маги, владеющие смешанной магией, вроде нее, очистят мир.

Она рассмеялась, но это был пустой звук.

— Мне было девятнадцать. В американской колоде только начали допускать женщин в низшие звенья, и сама Виктория хотела британскую колоду, чтобы укрепить свою Британскую империю. Я думал, что смогу доказать, что достойна большего. Вместо этого я доказала, что я монстр. Они уничтожили меня прежде, чем я смогла завершить свою «великую работу». Но не раньше, чем я убилп сто сорок семь человек