И вот оно.

Настоящий вопрос.

Невозможный вопрос.

Я думал о Девятке. О Джарвисе, о Бриджит и Дэвиде и даже о Бенни, каким бы ублюдком он ни был, иногда.

О Подстановочных знаках, с которыми я едва познакомилась, и о Ребекке, которая то появлялась, то исчезала из реальности, пойманная в ловушку наказанием Колоды, потому что ее брат выбрал неверный путь.

О Саре О'Коннор в Гэллоуз-Хилл и Бриттани, танцующей до смерти.

Обо всех тех людях, которые умрут, если я уйду.

А потом я подумал о Маленьком принце. О том, кем я был. О том, как я наблюдал за пытками и находила их красивыми, как высасывала цвета из Ребекки ради удовольствия Мэйв, пока та кричала. О том, как я стоял в амфитеатре Брайант-парка с холодным расчетом в душе, планируя и совершая поступки, которые причиняли людям боль. О том, во что я превращусь, если путы окончательно ослабнут.

— Я не знаю, — ответил я. Томас покачал головой.

— Это не ответ…

— Нет, ответ, — перебил я. — Это единственный честный ответ, который у меня есть. Если бы вы спросили меня месяц назад, я бы не раздумывая пожертвовала собой. Комплекс героя, синдром мученика, все дела. Очень благородно. Очень глупо. — Я по очереди посмотрел на каждого из них. — А теперь? После того, как я увидел, кем был? После того, как узнал, на что я способен? Я не знаю, захотят ли мои друзья, чтобы я их спасал, если это приведет к высвобождению всего этого. Я не знаю, действительно ли их спасение означало бы, что я их спасаю, или просто обрекало бы на что-то худшее. Если бы я вернулся и защитил их… было бы это лучше?

Я вздохнул.

— Но вот что я точно знаю. Бездействие, это не нейтральная позиция. Это выбор. И я видел, что происходит, когда люди, обладающие властью, предпочитают бездействовать. Когда они позволяют твориться бесчинствам, потому что вмешаться может быть сложно. Когда они позволяют людям страдать, потому что их спасение может привести к непредсказуемым последствиям. Моя мать не бездействовала. Она проводила расследования. Она боролась и пыталась остановить то, что надвигалось. Я не хочу быть таким. Не хочу быть человеком, который бездействует, потому что так безопаснее. Поэтому я буду делать то, что делал раньше. Я буду проводить расследования. Я попытаюсь остановить Шипов. И даже если у меня совсем не будет магии, я все равно буду пытаться спасать людей. Но я буду начеку. Я буду следить за собой. Я буду прислушиваться к тем, кто скажет мне, что я захожу слишком далеко. Я попрошу о помощи, вместо того чтобы думать, что смогу все сделать в одиночку.

Я помолчал.

— И если я почувствую, что Маленький принц возвращается, если я начну думать, что пытки прекрасны, а сила, это выход... тогда я попрошу того, кому доверяю, остановить меня. Если понадобится, навсегда.

В комнате воцарилась тишина.

Затем молодой человек рассмеялся.

Это был невеселый звук. Он был высоким и ломким, с нотками истерии.

— Думаешь, это так просто? — спросил он сквозь смех. — Ты думаешь, что заметишь, когда это произойдет, что у тебя хватит здравого смысла попросить кого-нибудь остановить тебя? Я тоже так думал. Мы все так думали. О, я буду следить за собой, я буду в курсе, я остановлюсь, пока это не зашло слишком далеко. Но особенность превращения в монстра в том, что ты не замечаешь, как это происходит. Однажды ты просто просыпаешься и понимаешь, что был монстром несколько месяцев, а все были слишком напуганы, чтобы сказать тебе об этом.

Мне вспомнился еще один сон, тот, что приснился мне после Брайант-парка, когда я пребывал в какой-то магической коме и сидел в лодке с самим Маленьким принцем, моим младшим я. Послушай, сказал мой младший я, что бы ни случилось, я не могу обещать, что тебе будет легко. Пока ты не узнаешь все, ты будешь натыкаться на преграды, стены, на то, что будет сбивать тебя с ног. Я не знаю, чем могу тебе помочь. Мне не нужна твоя помощь, ответил я. Мне нужно, чтобы ты был мной. Все, чем я являюсь сейчас, сформировалось за последние десять лет, но и за те первые пятнадцать тоже. Может, я и не помню, что произошло, но это все равно повлияло на меня. Это все еще часть меня. Приятно это слышать, с улыбкой ответил мой младший я. Может, пожмем друг другу руки? Или обнимемся? Можем, если хочешь, сказал я, и мы осторожно встали на шаткой лодке и двинулись навстречу друг другу. Это было странно, но приятно.

Когда мы обнялись, я отстранилась от своего молодого я, с улыбкой встретилась с ним взглядом…

И свернула ему шею, прежде чем он успел меня остановить.

Я вздрогнул, но затем мне в голову пришла другая мысль, высказанная ранее в том же разговоре.

— Мы когда-нибудь были на Гэллоуз-Хилл в Салеме?

— Нет, мама ездила. Я помню, как она ездила туда с тетей Бриджит. А что?

Маленький принц, или, по крайней мере, подсознательный элемент моей души, который говорил со мной на той лодке, солгал мне.

Я оглянулся на Трибунал.

— Я не говорил, что это будет легко, — ответил я. — Я просто сказал, что это то, что я попытаюсь сделать. И да, я могу потерпеть неудачу. Я могу стать таким же, как вы трое, и, возможно, другими. Но я знаю, что это рискованно. Я не собираюсь думать, что я особенный, неуязвимый или предназначен для величия. Я хожу, зная, что меня отделяет всего один ужасный день от превращения в монстра, и все равно пытаюсь, потому что альтернатива еще хуже.

Они трое снова посмотрели друг на друга. Все то же безмолвное общение.

Наконец Элеонор заговорила.

— Ты другой, — сказала она. — Не лучше. Не безопаснее. Но по-другой. Ты осознаешь риск так, как никогда не осознавали мы. Ты понимаешь, кем ты можешь стать.

— Достаточно ли этого... — Томас пожал плечами. — Посмотрим.

— Ты проходишь, — сказал молодой человек. Его ровный голос звучал так, словно он читал очень скучную книгу, а не решал, жить мне или умереть. — Пока что. Но мы будем наблюдать, Маленький принц. Мы должны быть здесь. Мы можем видеть сквозь промежутки. Если ты станешь тем, кем были мы, если ты начнешь идти по этому пути и не остановишься...

— Мы позаботимся о том, чтобы ты присоединился к нам здесь, — закончила Элеонор. — Навсегда. Прежде чем ты успеешь кому-нибудь навредить.

— Потрясающе, — пробормотал я. — Ещё больше угроз от древних магических существ. Как раз то, чего мне не хватало для полного счастья.

Элеонора едва заметно улыбнулась. Каменные стены начали мерцать и меняться. Комната вокруг нас растворялась, покрытые мхом камни превращались во что-то другое.

— Капер сейчас тебя примет, — сказала женщина. — Ты прошел наше испытание. Но предупреждаю: кем бы ты ей ни приходился, её цена всегда выше, чем ожидаешь. А то, что она знает о Шипах… за это знание нужно заплатить. Твоя мать заплатила. Тебе придётся решить, готов ли ты тоже заплатить.

— И какова же её цена? Я спросил.

Но они уже исчезали, становились полупрозрачными, и я снова падал, проваливаясь сквозь тьму к чему-то, что могло быть светом, могло быть огнем, а могло быть и чем похуже…

Я в третий раз ударился о землю.

По крайней мере, я начал привыкать.

Когда я смог дышать, когда звезды исчезли из моего поля зрения, когда мое тело вспомнило, что значит быть телом, а не набором ноющих частей, я заставил себя подняться и огляделся.

Теперь я был в другом месте.

Не в каменной комнате. Не в воспоминаниях. Это выглядело как … офис?

Но не совсем.

Мебель меняла стили. Только что письменный стол был в георгианском стиле, все из темного дерева и тщательно обработанный. В следующий момент это было что–то вроде магазина ИКЕА, заполненного мебелью, которая казалась компактной и функциональной. Сейчас это было похоже на космический корабль, с яркими неоновыми огнями и хромированными консолями.

А потом... не так уж и много.

Стены были увешаны контрактами. Настоящие контракты, написанные на языках, которые я не мог разобрать, и приколотые булавками, как чьи-то безумные обои. Некоторые из них слабо светились. Некоторые из них, казалось, шептали, когда я смотрел на них слишком долго.