— Погоди, — встрепенулся Пётр Великий, — а сколько в Европе государств?

— Лежи спокойно… — усмехнулась Екатерина. — В одной только Германии сейчас… триста королевств, курфюршеств, княжеств и свободных городов.

— Да уж, неразбериха, с кем дела только делать? — снова вздохнул Пётр Великий и опустил голову обратно.

— И понял король, почему из всех встречавших его после походов самым счастливым и радостным был его престарелый беззубый шут. А королева-красавица недовольно сжимала губки и фыркала ночью в спальне, когда супруг, король-победитель, желал ей приятного сна и уходил отдыхать от трудов державных. После последней войны король, поутру посчитав наследников, крепко призадумался. Наследников набралось две дюжины… Если каждому что-то оставить после себя, то ему самому и клочка земли не останется для последнего упокоения. А значит, надо, что-то придумать, ну, чтобы с голоду не помереть и безродным в ничейной земле не упокоиться.

— Придумал? — вскинул голову Пётр.

— Придумал… Сбежал ночью из своего королевства. Долго мыкался по белу свету, пока не нашёл королевство, с которым не воевал и где его не знали, и нанялся… шутом к чужому королю.

— Вот те раз, — наморщил лоб Пётр, — а как же дети, трон?

— А за детей пусть отвечают их родители… — от лукавой улыбки Екатерины сходил с ума не один Пётр.

— Догадался, значит? — усмехнулся Пётр. — А трон? А-а-а, триста государств и вольных городов…

Екатерина обняла его за голову и притянула её к своим коленям.

А вот опера спаслась несокрушимой верой в свои идеалы. Когда где-нибудь в пыточной мастера заплечных дел никак не могли выбить показания из преступников, туда срочно стали отправлять заезжего итальянского тенора-кастрата (пидораса). И тогда происходило запротоколированное не раз чудо: после первой же арии негодяй, рыдая и плача, как юная монашка, пойманная на месте своего первого в жизни прелюбодеяния с поличным, каялся как на духу во всех своих земных преступлениях. То ли уж слишком изверги земли русской страдали и страдают от своей не защищенной ничем душевной чувствительности, то ли уж опера была для них страшнее любых пыток. (Кто его знает?)

Потом оперу от безвестности тюремных обязанностей спасла война 1812 года. Вначале на русской земле зазвучали арии голодающих бродячих французских баритонов и их несчастных союзников на всех языках Европы. А потом задрожали теноры и фальцеты, замерзающие на просторах Российской империи даже не от самих морозов, а от окоченевших вшей на телах неудавшихся завоевателей. Опера сия очень понравилась крестьянским партизанским отрядам, дирижировавшим французским нашествием своими дубинами и рогатинами. И уснула великая армия Европы в России, как засыпают мухи по зиме.

И блистательный поход русской армии в 1814 году в Европу окончательно восстановил оперу в её правах. Как часто ход мировой истории меняет какой-нибудь казус или просто мелочь… Так было и в тот раз. Какой-то кавалергард пропил в корчме золотой тубус с картами Главного штаба. Нет (честное благородное), он бы выкупил на следующий день всё обратно, если бы вспомнил название заведения, а главное, где оно находилось. Владельцы всех питейных заведений, глядя честными глазами на русские пудовые кулаки, клялись своими пейсами, что никогда не держали в руках секретные карты русской армии. Пришлось русским генералам на матерном французском расспрашивать дорогу на войну в местечке Ватерлоо у местного населения.

Население шибко ненавидело французских оккупантов и как-то сразу сообразило: «Ба! Да это же очередной трюк великого Наполеона Бонапарта… Переоделись в форму русской армии, оккупанты проклятые, и как бродяги теперь шастают по Европе. Да катитесь вы обратно к себе в Париж!»

Так вопреки всем планам военной кампании русская армия, благодаря подсказкам народов Европы, вошла в Париж. Но по пути всё-таки повоевали. Какой-то сброд под знаменами армии Наполеона оставил русские войска без-з-з… Ну, вы поняли. После неудачной кампании в России французы переоценили возможности коньяка и шампанского как болеутоляющего в случае применения русских штыков против панталон французской гвардии. Несколько дней гнались войска русской армии за этими алкашами. Догнали. На переговоры о разделении винных погребов не пошли, заподозрив благородных мёсьё в жульничестве. Били их жутко. И что вы думаете? Правы оказались те, кто не поверил в благородство французских пьяниц — погреба встретили русских вояк затхлостью, плесенью и разбитыми бочками. Ни капли, ни капли не досталось победителям. Вот так с сушняком во рту и пришлось русской армии входить в Париж. Но есть Бог на свете, а точнее, народ, назначенный самим Господом на роль спасителей всех мастей. Да-да — евреи… И по рецепту в Библии превратили они всю воду в Сене в вино. Вскоре казаки на всех улицах отплясывали канкан с горожанками, а гвардейцы с французскими аристократками разучивали арии в кустах Версальского парка.

А в это время в несколько сотнях километрах от своей столицы Наполеон рвал и метал. Рвал он эполеты с себя, а метал барабаны в своих маршалов.

— Где эти чёртовы русские? Почему они не пришли на стрелку? С кем теперь нам драться? Опять с европейцами? С этими какими-то союзниками? — кричал он в ярости. Потом затих и попросился у великих держав в монархи-отшельники на остров Святой Елены, где принял постриг и условия мирной жизни. Силу оперного искусства Россия оценила. Много тогда парижанок переселилось из кустов своей родины на сцены домашних театров бывших русских офицеров.

…И чему теперь удивляться, когда у нас до сих пор нет-нет, но вместо последнего слова какой-нибудь подсудимый начинает:

— «О, дайте, дайте мне свободу, я мой позор сумею искупить!»

В последний раз такое было недели две назад. Полуголый, звериного вида, весь в наколках бандит, метко попав окурком в плешь прокурора, вместо последнего слова исполнил эту арию от начала и до конца. И получил вполне заслуженные аплодисменты, слёзы восторга и приговор судьи:

— Именем Российской Федерации назначаетесь солистом в исправительно-трудовую колонию № 13 строгого режима сроком на десять лет.

Она передала от себя подсудимому дежурный букетик гвоздик и послала ему же множество воздушных поцелуев. Прокурор отбил себе руки из-за аплодисментов и передал через адвоката осужденному бутылку очень дорогого французского коньяка марки «Пурген».

Усадьба располагалась впритык к небольшой, ветхой, подпёртой брёвнами и досками часовни, через небольшой пустырь от которой начиналась кладбищенская ограда. Кладбище было большим, заросшим бурьяном и старыми деревьями. Барский дом был двухэтажный, деревянный, но с колоннадой. С одной стороны он через пару шагов соседствовал с флигелем, с другой на таком же расстоянии — с хозяйственными постройками и птичником. Вся эта несуразная архитектура дополнялась отдельно стоящим на пригорке при въезде на усадьбу летним деревянным амфитеатром. Между зрительских скамеек летним днём бродили задумчивые козы, вечерами звучала фальшивая музыка и иногда давали балет, а зимой случались и волчьи свадьбы.

— Глашка, — позвал как-то утром местный любитель балета свою приму-балерину.

— Што, барин? — отозвалась ему прима-балерина с другой половины необъятной постели.

— Как я вчера домой-то добрался?

— Дак занесли вас… — ответил мелодичный голос из вороха постельного белья.

— Бузил? — строгим голосом спросил барин.

— Ну, покуролесили чуток… — всхлипнула девушка. — Ворон на слух из ружья постреляли.

— Попал?

— В ворон? — грустно уточнила девушка и приподнялась на постели.

— Ну да…

— В ворон нет, а в корову, что паслась у кладбища, да, — совсем уныло заговорила девушка. — В пяток гусей да в самовар… Молочка теперь не будет. Уже освежевали её…

— А самовар-то за шо?

— Так за ним пастушок Егорка от вас прятался. Слава богу, — перекрестилась девушка, — жив остался, а у вас патроны кончились… Теперь бы разыскать остальных девок — балерин. В деревню убежали… Где ж вы, барин, столько-то дней пропадали?