…Козыреву не повезло так, как повезло другим его сослуживцам. Вместо серьёзной награды за оборону Севастополя и за исполнение своих обязанностей при любых обстоятельствах, в число которых вошло и служение оккупантам, он получил всего-навсего орден Святого Станислава. Несколько его подчиненных (вы понимаете, подчиненных!) получили за это же ордена Святой Анны с мечами. Ну, как это прикажете понимать?!

Зато во всём остальном справедливость восторжествовала: ему была обещана выплата жалования за весь срок работы в оккупации (день за три) и назначение на должность помощника губернатора с повышением общего годового жалования. Он сумел добиться и компенсации за пользование его имуществом союзниками.

Вскоре, получив таким образом пусть хоть и частями, но большие денежные суммы за добросовестное служение Отечеству, он выкупил большой участок земли у Алушты и принялся там обустраивать себе усадьбу. Негритят по судебному иску Андрея Михайловича («какое доброе сердце!» — признали в Петербурге) зачислили в штат его семьи воспитанниками. Ему как опекуну над ними был назначен пенсион в половину его годового жалования. Люси с матерью вскоре родили ещё и мулатов… На что в кулуарах суда ему было прямо сказано:

— Батенька, совесть надо иметь! Ну, негритят куда ни шло, но мулатов вам зачем? Што вы с этим зоопарком делать собираетесь?

Доченьку свою Лизу, подтвердив её целомудрие стопками ассигнаций (в фунтах стерлингов, разумеется) Козырев сплавил своему подчинённому — Порфирию Никакакиевичу Бляшко. Жених был молод, хотя и плешив. Расторопен. Был у него один недостаток — никак наследство не мог получить после нечаянной смерти своего дяди, Аверкия Дормидонтовича Клисторко. А наследство немалое. Впрочем, с таким уважаемым тестем это вскоре решилось само собой. Порфирий был на седьмом небе от благонравной и неискушённой в вопросах даже чистой любви невесты. Это для неё была не просто какая-то там любовь, а поэзия без супружеских обязанностей. Но Порфирий как мужчина своего всё-таки добился через полгода воздержания и ухаживаний.

К тому времени благодаря тестю он стал начальником департамента отхожих мест. Негоже было зятю человека такого ранга, как Козырев Андрей Михайлович оставаться чиновником для поручений. А так как все достойные места были заняты не менее достойными людьми, то Козыреву пришлось приложить немало усилий, дабы убедить Санкт-Петербург не только в важности оного департамента для улучшения государственного устройства, но и выбить приличный бюджет под это дело. Так в подчинении у Порфирия оказался немаловажный департамент со штатом в тридцать чиновников и двумя заместителями. Молодые, получив наследство, тут же обзавелись двухэтажным особняком и съехали от родителей. Крым стремительно стал тонуть в нечистотах…

Однажды на пляже подросшие негритята удрали от своих нянек и, бултыхаясь в воде, увидели полузанесённые песком недалеко друг от друга скелеты. На их вопли собрались взрослые. Собрались и ужаснулись. Дамы попадали в необходимые в подобных случаях обмороки. Андрей Михайлович дождался пристава с полицейскими и принял участие в кратком расследовании.

Когда полицейские стали собирать в мешки найденные бренные останки, из костяшек руки одного из скелетов выпали деревянные чётки с буквами. Козырев, узнав их, невольно поднял брови, но тут же взял себя, что называется, в руки. Но это не удивило видавшего виды пристава:

— Что-то знакомое вам? — с флегматичным видом вытирая пот на лбу носовым платком, спросил он.

— Да нет… Боже упаси, просто жалко вот стало этих простолюдинов. Дешёвые чётки, дешёвая судьба… Sic transit gloria mundi[1].

— Что вы сказали? — обернулся к Козыреву пристав.

— Так проходит мирская слава… Ну, и с нею жизнь… — посмотрев в морскую спокойную даль, освещённую заходящим солнцем, ответил Андрей Михайлович Козырев — истинный патриот своего Отечества.

Утро не сулило ничего хорошего. Война длилась уже третий год и весну на побывку в мир отпускать явно не собиралась. Моросил перепуганный дождик, прячась от редких разрывов снарядов и свиста пуль в полузатопленных окопах и в испарениях солдатских шинелей. В этом мире, живущем по законам военного времени, даже природа воевала со здравым смыслом: листья мать-и-мачехи, использованные людьми вместо туалетной бумаги, стали дороже солдатской жизни. О, сколько безымянных героев войны поплатились ею за свою любовь к чистоплотности! Они погибали либо от осколков снарядов, либо от пуль снайперов, не вовремя покинув свои тесные окопы, чтобы справить большую нужду в зарослях лопухов и другого рода сорняков…

В офицерской землянке шёл очередной марафон игры в карты. На деньги не играли. Ставками были вши. Точнее, дюжина вшей — одна ставка. Офицеры вначале лицемерно вычёсывали вшей из своих голов, ругая почём зря денщиков за нечистоплотность, но воинство насекомых как-то быстро избавило всех от общепринятых правил этикета и гигиены. Вскоре офицеры, ничуть не смущаясь, вычёсывали из своих причёсок насекомых и сбрасывали их в чашку с керосином посреди стола. Прежде там были кучи смятых, никому не нужных на войне банкнот, теперь там в мучениях гибли главные враги окопной жизни — вши.

Но всё же насекомые были настоящими социалистами: их устраивало не только благородное общество, но и сборище в солдатских шинелях. Их существование усиливало патриотизм вояк воюющей империи. Вши очень любили войну: не раз солдаты Франца-Иосифа наблюдали, как навстречу полчищам насекомых, ползущих в атаку из окопов русской армии, выдвигались боевые порядки вшей австро-венгерской армии. Европейские вши, как более цивилизованные, каждый раз побеждали и приводили с собой невообразимое количество пленных русских вшей. В своей искренней любви к этому увлекательному роду занятий вши уступали, пожалуй, только политикам и генералам…

Ярослав Швейк с утра стал мучиться патриотическими позывами своего голодного желудка и воспоминаниями о прежней жизни на гражданке. Решение вернуться к мирной жизни он принял давно, но всё никак не находился безопасный и верный способ его осуществления. Он с тоской посмотрел на чугунную в бронзовых завитушках печку и вздохнул. Печка была породистой, из самой Вены, и наотрез отказывалась давать тепло из мусора и сухого конского навоза. Она так и не отвыкла от более благородного топлива: дров из дровяной лавки или мелко фасованного угля. Ну, на худой конец она бы приняла обломки мебели…

Прошуршал по пологу, прикрывавшему вход в блиндаж, огромный таракан. Он остановился на безопасной для себя дистанции. Швейк с надеждой посмотрел на него. Совсем недавно этот вожак огромных прусаков спас его от голода. Он тогда так же пробегал мимо, остановился, пошевелил усами, как бы в задумчивости, а затем неспешно проковылял к щели под пологом. Через минут пять он вновь появился и, оглядевшись, пошевелил усами, явно отдавая приказ. Мимо него к топчану, где лежал Швейк, протащилась процессия из других тараканов, с трудом тащивших заплесневелую корку хлеба. Швейк мог поклясться, что даже в лучших пивнушках Праги не подают столь вкусный и ароматный хлеб к столу.

Вот и сейчас он не обманул ожиданий солдата. Вскоре Швейк узрел перед собой несколько окурков, которые он тут же, как сказочное сокровище, запрятал в потайной карман, а надкусанный кусочек козьего сыра и дюжину небольших кусочков хлеба принял за манну небесную. Он вежливо поблагодарил тараканов и принялся трапезничать. Еды было немного, как вы понимаете, и он прилёг отдохнуть и предаться своим мечтам о будущей жизни на гражданке.

— Швейк, ты что дрыхнешь, болван? — пробудил его от патриотического угара знакомый голос любимого поручика Лукаша.

— Решил отдохнуть перед атакой! — ожидая внеочередной оплеухи от командира, ответил бравый солдат.

— Мы тут приняли решение. Ты самый несносный болван в нашей героической армии… — голосом архангела Михаила сообщил поручик.