Собравшиеся в катакомбах люди разделились на две общины по интересам. Одни требовали вернуть седло враждебной стране, хитро подмигивая друг другу. Другие требовали послать куда подальше любые претензии Англии к одесситам, подмигивая при этом чаще соперников и показывая им и друг другу кукиши. Пришлось, как полагается в таких случаях, обратиться за помощью к вере. Раввин появился как из-под земли в этом… подземелье. Он знаком подозвал выбранных им участников аукциона от каждой стороны и уединился с ними в соседней штольне. Вскоре они появились и вручили распорядителю письменное решение. Посетителя в полумаске отправили под присмотром нескольких дюжих охранников в штрафную штольню. Убедившись, что посторонних больше нет, Книперсон сообщил присутствующим решение. Оно было принято всеми с общим вздохом облегчения. Если избавиться от тумана за дальностью времени этого события, то было принято решение за недельный срок изготовить ещё два седла. Одно отправить в Лондон. Другое седло подарить губернатору в знак уважения к государственному трауру по случаю сдачи Крыма и Севастополя и годовщине смерти венценосца. Что делать с настоящим? Продолжить аукцион…

В Лондоне, приняв Седло империи, слегка скривились депутаты, потом задумались лорды, закрывшись в своей палате с дежурными санитарами. Ну, аж в самом Букингемском дворце, осмотрев седло, стали пристальней рассматривать свои украшения. И точно: даже на королевской короне времён коронации королевы Елизаветы I обнаружили штамп: «сделано в Одессе».

Андрей Михайлович и тут в накладе не остался: на вырученные деньги от продажи ордена Бани он купил себе и супруге роскошную парижскую обувь прямиком из Одессы и шёлковые чулки жене и дочери. А тут ещё осталось Седло империи… Да уже не одно. Козыреву пришло обычное для него решение в подобных случаях — оставить себе подлинное седло. Правда, его вначале терзали сомнения: гувернантка союзного коменданта Циля, графиня Дамасская, белокурая девушка с чёрными глазами и с безупречной фигурой, уверяла его, что добытое её знакомыми седло подлинное, но уж он-то, Андрей Михайлович, знал, с кем дело имеет.

— Графиня, вы уверены, что это седло подлинное? — разглядывая и ощупывая оба седла, спросил Козырев.

— О чём ви такое храссуждаете? — отозвалась графиня, пробуя на зуб очередную монету из кошелька Козырева.

— Если бы не ваше произношение, ну, эти ваши чудесно гроссирующие интонации, я бы принял вас за самозванку…

— А ви шо — пахрле ву фхранцез?

— Францез, францез… — был бы парле, был бы в Петербурге. Ну, да ладно, что уж там… Так говорите, что это то самое Седло империи? — поводил очами Андрей Михайлович.

— Век воли не шмонать! — капризно надула губки графиня.

— Другое дело. А это, второе седло от цыган? Они подозрительно так похожи меж собой… — пощёлкал в задумчивости пальцами Козырев, уставившись на седло, почему-то вызывающее у него сомнения. — Один в один. Как такое может быть?

— Так то цыгане мине, мине, бхрошенной на пхроизвол судьбы невехрным мужем, дали на дохрогу… Концы с концами свести. Ви же сами хразхрешили мне пхровести неделю в их табохре… — недовольно надула губки графиня.

— Запутанная история… — призадумался Козырев. — Сколько же на свете Сёдел империи?

— А ви думаете, шо мне так легко, как вам, хрусским? — заныла графиня, заметив сомнения Козырева.

— Хватит жалобиться. Значит так, вот второе как раз и оставите мне… на память. А с этим седлом я вам помогу добраться до Одессы, и с него мне двести, нет, триста фунтов стерлингов. Вашего папашу я оставлю, как турки говорят, в аманатах, в заложниках, чтоб вам было понятно… — принял решение Козырев.

— Чей папашья? — всплеснула руками от удивления графиня.

— Ну, ваш… — с хитрым выражением лица подмигнул Козырев графине и погрозил ей пальцем.

— Кто-и? — с изумленным видом привычно открестилась от всего ненужного ей графиня.

— Ну, ваш отец. Или я что-то плохо стал соображать? — удивлённо поднял брови Козырев, разведя руками.

— И ви подумали, шо этот поц, пхрошу пхростить, босяк — мой папа́? — возмутилась графиня. — Да как ви смеете? Это мой… слуга. — Циля даже заплакала от такого несправедливого к ней отношения.

— Но у вас были такие отношения… — виновато пробурчал Козырев.

— Ви читали мои хрекомендательные письма? И хде тама било сказано, шо я дочь босяка? — всхлипнула от обиды графиня.

— К рекомендациям претензий нет, — успокаивающе погладил её по плечу Козырев. — Хотя в дамасском языке я не очень силен, — он вздохнул и уже более суровым, деловым тоном продолжил: — Давайте ближе к делу. Вечером за вами зайдут. Скажут нужные слова: «За веру, царя и отечество!». Вы ответите: «Честь имею!».

— К чиму такие сложности? — пожала плечами графиня.

— Мадмуазель, времена такие. Вы же не против путешествия в Одессу? — улыбнулся Козырев. — Как я вам завидую… В залог я всё-таки оставлю этого… слугу. Не возражаете?

— Как вам будит угодно… — дёрнула плечами Циля.

Он без всякого стеснения похлопал графиню по крутым, упругим бёдрам и отправил её собирать вещи.

Притаившись за скалой, Козырев наблюдал, как садится на фелюгу его посланница, как грузят её пожитки и как при скудном свете масляных фонарей какой-то толстый турок в своей дурацкой феске поднимает её на руки и несёт куда-то в темноту. Козырев не зря волновался. В одном из саквояжей был неприметный пакет, содержимое которого не должно было ни при каких обстоятельствах быть предано огласке. Этот пакет должен был попасть к знакомому человеку Козырева в российскую столицу. Андрей Михайлович очень рассчитывал на это. И старость, как предполагал Козырев, ему будет обеспечена этим, таким нужным, счётом в Английском банке. Он погладил рукой поросшее зелёными водорослями и плесенью своё каменное укрытие и взглянул на море: последние лучи солнца, будто пересчитывая обманчиво безмятежные волны, вплетались в изумрудно-чёрную полосу горизонта. На душе у Козырева было утомительно тревожно.

— …Беня, ви-таки пхриняли хрешение пхродать эту чудэсную, но бесполезную в хозяйстве вещь? Есть заказ? — вертя в руках звезду ордена Бани, обратился старый дантист к своему коллеге, измученному жизненными обстоятельствами гинекологу.

— Да, очень, очень выгодный заказ. Дохрогуша, лэжите спокойно, — успокоил женщину с раздвинутыми ногами в кресле собеседник, — я вам так скажу, Соломон, шо это в том хозяйстве, — он кивнул в сторону промежности вспотевшей женщины, — эта вэщь ни к чему, а в нашей с вами жизни… А ви, Цилечка — умница! Пхронести спхрятанную в таком месте эту вэщь… такую остхрую… через вси кохрдоны военного вхремени!

— И нэ такое пхриходится дэлать хради семьи… Самое тхрудное било с тем похручиком… Я так боялась хразоблачения, он же с миня до ухтра не слазил… — ответила женщина, ни на минуту не упуская из виду орден. — Не техряйте мне мою долю…

— Не забудем, Цилечка. Бедный похручик! — перемигнулся Беня с Соломоном.

— Почему бедный? Он-таки бил в востохрге и считал, что я — девственница. Ви знаете, сколько било кхрови? И моей, и иво? Обещал жениться, даже в долг у миня взял тхри хрубля на обхручальные кольца…

— Я имею интехрес знать, Беня, а где наша Цилечка пхрятала седло, на котохром было столько камушков? — подняв брови, спросил дантист у гинеколога. Оба врача с профессиональным любопытством уставились между раздвинутых ног графини Дамасской.

Всего с полгода с небольшим после взятия Севастополя победители похозяйничали в городе. И с удивлением узнала вдруг Европа, что пора отдавать Крым обратно — ну так получилось… Идти войной на север, к Москве и Санкт-Петербургу? Идти наобум? В Палате лордов уже царила лёгкая паника: как и чем оплатить эту экскурсию? Россия побита, но не капитулировала. И оплачивать без реальной полной победы над ней продолжение кровавого банкета за свой счёт не собиралась. На Камчатке и вовсе прогулка союзников захлебнулась кровью. Идти прямиком на Кронштадт? Но уже после Севастополя это даже вояки признавали полным безумием. Да, это не война в колониях… А содержать полуостров было как-то не по-европейски накладно. Да и кормить многотысячную армию, столь стремительно превращавшуюся в крупнейшую в истории банду уголовников? Поставками провианта из Европы? Дороговато как-то… Согласие между союзниками кредитовать никто не захотел. Пришлось царю, скрипя зубами, забирать обратно Крым без единого выстрела возмездия по супостатам. Царь сопротивлялся. Видит Бог, сопротивлялся!