Вызванный участковый вместе с понятыми долго беседовали с Гришей и со всей его роднёй. Председателя увезли было в районную больницу, но под вечер вернули его на той же машине скорой помощи обратно. Посмотреть на него, посочувствовать ему пришли многие, заодно и опохмелялись. Со своими синяками Тимоха среди колхозников с подобными же украшениями не шибко выделялся. Участковый вместе с двумя милиционерами какое-то время осматривал место происшествия. Потом стал выспрашивать Гришиных односельчан про их житие-бытие. Затем он, немного уставший от общения с людьми, перед своим отъездом встретился с потерпевшим:

— Тимофей Иваныч, чё делать будем?

— Как что? Сажать подлеца! Он, он… Меня обозвал по-всякому! — стукнул по столу кулаком Тимоха.

— Нет, всё-таки как-то… А если всерьёз? — внимательно разглядывая в упор председателя, проговорил чекист. — Что ты сам — то, что думаешь?

— Да ничего я не думаю! Обнаглели совсем! То вам не 37 год! Мочить его надо! Сталинист проклятый!

— Ты бы заткнулся, — невозмутимо посоветовал участковый. — А то все эти приписки к планам всплывут. Сколько, говоришь, гороха и фасоли посеял и собрал?

— Какой горох, какая ещё фасоль? — закинул голову назад Тимоха.

— И я о том же. Какой горох, какая фасоль? Ну, горох-то ладно, а фасоль? В наших-то краях… — язвительно заулыбался участковый.

— Ты чё мелешь? — Тимоха аж скривился от таких упреков.

— Я? — искренне удивился участковый. — Я — мелю?! А кто в район посылает брехню всякую про селекцию какую-то, экспериментальные посевы и сдачу урожая? Я, я посылаю? Да тут ещё и ячмень на полях пропадает… А по бумажкам всё как бы в порядке…

— Хватит, хватит… — спохватился Тимоха. — Давай разойдёмся с миром…

— Давай, а Гриша согласиться? — вздохнул участковый.

— Решай сам… — сморщился от унижения сильней, чем от боли, председатель.

— Хорошо, только запомни: больше о репрессиях в моем присутствии ни слова. Глаз на жопу натяну! Ты всё понял? — и, не слушая ответа председателя, участковый повернулся и заскрипел протезом ноги к ожидавшим его милиционерам у мотоцикла с коляской.

— Да… я… — вслед ему сплюнул Тимоха.

Из родного села на работу Гриша вернулся с опозданием. Пришлось ему всё же отсидеть во время отпуска пятнадцать суток в районе за дебош. Но он ни о чём не жалел — даже милиционеры его подкармливали домашними пирожками и, выводя его на общественные работы, отворачивались, если Гриша заводил непутёвые разговоры с какой-нибудь симпатичной прохожей. На завод, как это полагалось в те времена, из милиции бумагу о проступке Гриши почему-то так и не прислали. (Странно… Для тех-то времён.)

— Бесы завелись в России! Завелись давно и не вывести их никак… Людей путают… — отшучивался Гриша на перекурах с друзьями по цеху, когда те пытались расспросить его о его поездке домой. Обычная, в общем-то, для того времени и странная для нас история.

Немцы загоготали, и один из них, подбежав, дал пинок под зад Борису. Он, улыбаясь и кланяясь, загорланил на все лады:

— Данке шон! Данке шон, херры-господа!

И снова обернулся к блокадному городу, пытаясь угадать свою будущую участь…

Шла война. Её долго ждали и не то чтобы дождались, а просто упустили из виду, отвлёкшись на свои и чужие представления и предчувствия о грядущей войне. Борис как-то очень быстро попал в плен, как и многие его соотечественники, растерялся, потому что плохо соображал, что такое война и зачем это она ему жизнь должна ломать? Что он плохого сделал и кому? В политике он не разбирался, с властями не ссорился. Трудился себе, как мог, подворовывал, как все, если чего не хватало. Фильмы про светлое будущее не терпел, ходил, не таясь, в церковь — там объясняли смутно, но многозначительно, что, мол, бедствие это — советская власть — пройдёт, как прошло татарское иго. Христос спасёт. Подождать только надо немного. А там и царь-батюшка, глядишь, вернётся. В его полку немало было таких, как он… Были и другие, которых Борис сторонился, звериным чутьем угадывая в них что-то нечеловеческое. Такие вместо того, чтобы сразу сдаться цивилизованным европейцам, стояли насмерть: подрывали себя гранатами, отстреливались до последнего патрона и шли в отчаянные, никому не нужные штыковые атаки. И при этом не верили в Христа, а верили в какую-то такую, очень непонятную идею… От таких он держался подальше и испытал даже какое-то облегчение, когда бросил винтовку и обоймы с патронами себе под ноги и поднял вверх руки перед двумя весёлыми немцами. Когда его повели в общей колонне с такими же бедолагами, он сразу пристроился к тем, кто, расстегнув ворот гимнастёрки, демонстративно нёс на груди нательные крестики. На службе в мирное время подобное было просто невозможно: сразу же начинались нудные воспитательные беседы с политруком, а там и до карательных мер было недалеко.

В фильтрационном лагере пленные разделились на три части: одна часть, куда попал, сам того не понимая Борис, с нетерпением ждала посещения батюшки в сопровождении двух офицеров в чёрных, не в полевых мундирах. (Это был, напоминаю, 1941 год). Другая часть состояла из колеблющихся, мятущихся в своих ожиданиях, растерянных людей. И третья часть из тех, кого немцы раз за разом выводили на расстрел, если они сами не успевали умирать от ран и голода.

Борис с напарниками частенько по приказу охранников выволакивали за колючую проволоку тела мёртвых красноармейцев и сталкивали их ногами в предусмотрительно выкопанные рвы. Эти рвы изо дня в день копали сами же богомольные пленные и взамен получали дополнительный паёк — банку консервов и ломоть хлеба.

На презрительные взгляды и выкрики других пленных Борис не обращал никакого внимания, просто в таких случаях целовал свой крестик и молился за проклятых грешников. Однажды ему пришлось по приказу охранника тащить ещё живого израненного солдата ко рву за ноги. Перед тем, как сбросить его в ров, Борис на всякий случай пошарил по его карманам. Солдат вдруг очнулся:

— Ты кто? — глаза раненого из-под грязных бинтов на голове смотрели спокойно и осмысленно.

— Да это я… — замямлил Борис, — В общем, тебе туда надо! — махнул он рукой вниз.

— А, так это ты… — прошептал солдат.

— Покайся, — неожиданно для себя вдруг разговорился Борис, — покайся, Боженька добрый и, глядишь, тебя не забудет.

— Ваш Боженька? — с трудом улыбнулся солдат.

— А ты чё, безбожник? — испугался Борис.

— Да нет. Просто я с Богом без посредников общаться привык, а ты через попов… — прокашлял раненый. — Потому-то он и не слышит таких, как ты… Попы его от вас оберегают…

— Да пошёл ты! — вскипел от злости Борис и столкнул солдата вниз. — Учить ещё меня будешь, голодранец краснопузый! После войны увидим, кто умный… А кто живой.

Вскоре его подозвал к себе батюшка и без лишних предисловий спросил:

— Готов ли ты, раб Божий, помочь России-матушке избавиться от большевизма?

— Готов, батюшка! Только дурак в ложке видит винтовку, а умный в винтовке видит ложку! — ответил Борис, целуя руку попу.

— Вот тогда служи верой и правдой господам-освободителям, — перекрестил Бориса священник и, пристально глядя ему в глаза, продолжил: — Пришли они к нам пусть и иноверцами, но по велению Господа нашего общего спасти нас от этой советской чумы. Нет ли в сердце твоём зла против них? Нет ли в уме твоём злобы против вождя общего нашего — Адольфа Гитлера? Воина небесного, присланного к нам во спасенье наших душ?

— Нет злобы, батюшка. Эк он наших комиссаров молотит. Любо дорого…

— Тогда ступай и займи своё место среди воинов Христовых… — с этими словами пастырь указал на шеренгу бывших однополчан Бориса.

Он встал в строй, почувствовав прилив гордости за свою судьбу. Рядом, правда, стояли и калмыки, и ещё какие-то иноверцы, но это его уже не смущало — велика Россия! И спасать её придётся даже с помощью таких азиатов (на всё про всё православных может и не хватить).