— Да-а… — только и нашёлся что сказать удивлённый боцман.

— Дед, да она в Северной Атлантике шарилась у наших рыбаков… Переводчицей была по договору. А шо, Советский Союз разве ихними переводчиками пользовался? — поинтересовался внук.

— Какие договоры? Какие переводчики? Шо за бред, как на Привозе? Матросом она была. Я сам её устроил к нам.

— А бабка знает? — ехидно заулыбался внук.

— Откуда? Это до неё было… — оглянувшись на дверь, ответил боцман.

— Расскажи, дед. В Советском Союзе секса же не было?

— Немецкую порнуху, признавайся, смотрел? — криво улыбнулся боцман.

— Ну-у… — засмущался внук.

— Так вот… Это — мультики для дошкольников по сравнению с этой… Никой Облянд. Да, были времена. Больше ничего не могу сказать. Мал ты ещё…

Наутро Лёня с красными глазами от бессонницы зашёл на кухню в поисках завтрака. Завтрака не было. Не было и бабушки. Это было слишком необычно для него. Он с унылым видом пошарил по шкафчикам и заглянул в холодильник. Вскоре послышался шум и плач из комнаты стариков. Оттуда выскочила полуодетая бабушка в слезах и бросилась к внуку:

— Звони, скорей звони! Скорую…

Боцмана через три дня похоронили под перешёптывания родственников и знакомых на кладбище:

— Ну, даёт старый!

— Чё эт с ним было?

— Ты на бабку, на бабку глянь! И сияет, и плачет…

— Вот же уроды…

— Ты про кого это?

— Да вон в балаклавах хохлопидоры. Говорят, что скоро и на надгробиях заставят писать на этой сраной мове…

— Селюки, рогули проклятые… Откуда их столько в Одессе взялось?

— Да ничего… Перемелется — мука будет! Придёт и наше время…

— И шо останется от этой… Украины?

— Руины…

— Фаина, не врёт вроде Розочка… И вправду, шо на него нашло?

— Говорит, шо как в первую ночь… Может, он так проститься с ней решил, а, Ира?

— Молодость, Фаина, он вспомнил. Как говорится, седина в бороду, бес в ребро.

— Ир, а помнишь?..

— Да ну тебя! В такой момент нашла, что вспоминать… Хотя хорош был, что там говорить…

— Да-а, похулиганил боцман… Земля ему пухом! Как вспомню, так вздрогну… Были мужчины в наше время, были… Эх, Ира, как время летит…

«Да уж. Не было секса в Советском Союзе. Всю ночь на бабке скакал! Заснуть не давали… — печалился про себя внук покойного боцмана. — Бабке надо будет рассказать, как она мычала, и дать послушать запись, и пусть попробует мне на новый комп не дать. А этот Стасу загоню. Ну, дед оттянулся… А эти две позы надо будет попробовать. Мастер-класс, однако. Завтра после уроков надо будет попробовать. Но почему он её Русалкой обзывал? Почему? Она же Роза Марковна. Всегда же Розочкой была…»

Всю ночь на крыше стонал на все лады кошачий хор под аккомпанемент дождя и шороха осыпавшихся листьев. Стояла поздняя осень. То ли по этой причине, то ли по какой другой, но коты, уговаривавшие кошку на запретные, но очень сладкие действия, осипли, но так и не добились своего природного права на безнаказанную безответственную глупость, с чем и расстались под утро с невообразимыми воплями. Возможно, они торопились на какой-то неведомый людям высший кошачий совет или суд с жалобами на столь несговорчивую и столь капризную особу. Ведь даже им, четвероногим, хорошо известно, что жизнь сейчас проходит только по всем анархическим причудам и законам сексуальной революции.

А была ли ночь? За плотными зашторенными окнами могло быть что угодно, в квартире же было только царство сна. На смятой постели ворочался человек. Он пытался найти такую удобную позу, чтобы избавиться от всех болезненных ощущений этого мира. Он предпринял последнюю нежнейшую попытку засунуть неведомо куда свою патлатую, больную после вчерашнего загула голову, но это ему не удалось. В гуле и в потрескивании его почти обнажённого мозга вдруг появились очертания чего-то похожего то ли на заблудшую совесть, то ли на остатки какого-то долга, но непонятно, перед кем. Брамбекин ещё немного, ну совсем чуть-чуть, для пробуждения самоуважения поёрзал, затем, когда самоуважения, по-видимому, стало хватать настолько, что появилась зевота как знак окончания сна, потянулся к столику со стоящим на нём телефоном. Всё это время телефон терпеливо звонил и звонил… Брамбекин взял что-то в руку, но оказалось, что это будильник. Он с большим удовлетворением посмотрел на него и перевёл взгляд на телефон. Телефон продолжал звонить, это явно был телефон, а не будильник. Брамбекин взял в другую руку трубку телефона. Звонить что-то перестало, но зато громом в ушах обвалился треск мембраны и чей-то рассерженный голос. Кто-то упрямо и зло называл его, Брамбекина, по имени очень вредного и своенравного домашнего животного.

— Сам ты козёл, — вяло пробурчал Брамбекин.

На том конце провода осеклись на какое-то мгновение, а затем трубка буквально взлетела в руках Брамбекина от восторженного рёва пока ещё не узнанного собеседника.

— Михалыч, ё-моё! Наконец-то очухался! Ты что, забыл, какой сегодня день, а?

«Святкин, что ли? — подумал Брамбекин. — Да, только он так может настроение людям портить… И какой же, интересно, сегодня день?»

— Михалыч, — не унимался Святкин (а это был и вправду он), — мы ж сегодня петь должны в соборе, пятница же! Мне регент уже все провода оборвал с утра! Просил, чтобы ни-ни-ни! После обещался наличкой сразу за два месяца и… само собой на посошок.

— Ладно-ладно, не учи учёного. Сам с усами, — как-то нехотя выдавил из себя Брамбекин, — подожди, я только… В себя немного приду, поесть надо бы, да и душ не помешает…

— Что это у тебя тикает, а? В голове, что ли, ну ты даёшь! — вдруг ещё больше изумился Святкин.

Брамбекин как-то вздрогнул при последних словах собеседника и, покачнувшись на кровати, оторопело посмотрел в зашторенное окно. Там в ритм привычности спешно собирался гул давно проснувшегося города. И ничего больше…

«Чёрт, а правда, что это так тикает? Во допился, даже Святкин уже слышит по телефону!» — подумалось Брамбекину.

— Что молчишь, а? Что это у тебя там происходит, а?! — заволновался Святкин. Брамбекин, отняв обе руки с зажатыми предметами, стал пристально их рассматривать.

«Ёлы-палы, будильник! — поразился про себя Брамбекин. Он что, и по будильнику навострился звонить мне?»

В следующий миг заверещала трубка телефона голосом Святкина, а вот этот чёртов будильник хладнокровно то ли конспирировался, то ли понарошку бестрепетно тикал, исполняя свои привычные обязанности.

— Тьфу ты, — с облегчением вздохнул Брамбекин, — часы это, будильник, взял, чтобы время посмотреть. Понял, Вить?

— То-то же, смотрю, а ты чего-то это… Вчера как, а?.. Как ты хоть домой добрался, помнишь? — с осточертевшей назойливостью протараторил Святкин.

— Помню-помню, только не верещи, надоело, и вообще, замолкни, и без тебя тошно… Жди, сейчас буду… — Брамбекин договорил последнюю фразу с какой-то неуверенностью и тоской.

Опять предстоял день, как и прошлые все дни, полный, битком забитый людьми и заботами, которые так осточертели ему в последние годы. Годы, такие непонятные ему и прежде, но лишённые какой-то прежней свежести и дерзости, годы, застигшие его врасплох своей усталой мудростью и суетливой небрежностью накопленных воспоминаний.

Святкин вздохнул и, как это было не раз, своим вздохом что-то испортил в телефонной сети, раздался щелчок, и вместо гудков отбоя включилась другая линия, где шёл разговор на повышенных тонах, столь свойственный деловым людям или людям, погрязшим в бесчисленных ошибках любовного треугольника. Брамбекин послушал, но отказался от своего обычного вмешательства в виде житейских советов и положил трубку. Кто-то весьма загадочный в комнатном сумраке придвинулся поближе к кровати. Брамбекин нехотя приподнялся, спустил ноги с кровати и стал искать ими принесённые этим существом тапочки. Но что-то у него на этот раз не получалось, тапочки шаркали под ногами, упорно не желая занять свое место на ногах.