— Эх, мужики… — обречённо вздохнул Яков Алексеевич. — Неделю, неделю только не дотянули…

— До чего? — равнодушно, чтобы только поддержать разговор, спросил Пал Палыч.

— Через неделю день пожарных, наш праздник. А мы второе место заняли по итогам соревнования. Почётные грамоты… Мне медальку обещали. Даже премии светили…

— Закон подлости… — крякнул Сан Саныч.

Пожарные обречённо разбрелись по остаткам пожарной части, ожидая неминуемого приезда высокого начальства. Одиноко, сиротливо над всеми этими остатками былого возвышалась закопчённая каланча.

На дозорном этаже каланчи под порывами ветра слегка раскачивался колокол и кто-то с неё в каске сверху вниз вдруг громко и прочувствованно произнёс:

— Ну, вашу мать! Ну, доигрались со спичками! Накаркали на свою…

— Да заткнись ты!!! — хором с земли оборвали его пламенную речь пожарные.

— Лучше посмотри, едет ли начальство, и дай знать! — рявкнул Яков Алексеич.

На трёхколесном велосипедике маленькая девочка с косичками в бантах выехала из сквера и упала, не удержавшись за руль, на повороте. К ней первым подбежал незнакомец и подхватил её на руки. Она прижалась со страху к нему и увидела своими ярко-синими глазёнками-бусинками бегущую к ней перепуганную маму.

Незнакомец протянул подбежавшей женщине её ребёнка. Мама с девочкой обнялись, не обращая никакого внимания на чужого человека. Мать нервно, с причитаниями обтёрла платочком все ссадины и царапины на ручках и на личике своей дочери. Капельки крови на ссадинах и царапинах чудесным образом перестали кровоточить.

Внимание девочки с её друзьями снова было приковано к пожарной части. На площади перед каланчой появился священник и громко на всю округу стал уверять собравшихся горожан о каком-то божьем промысле. Такого количества разом и вместе собравшихся атеистов выдержать душа пропагандиста слова Божьего не смогла. Взрослые из вежливости к оратору больше не матерились и потихонечку исчезали под лучами весеннего солнышка.

Оставались послушать последние новости из Царствия Небесного только политизированные пенсионеры, женщины и дети. Мать девочки махнула рукой на удирающую дочку вместе с её мальчишками и девчонками и, забрав велосипед, присоединилась к небольшой группе нейтральных зевак. Сорванцы перемешались со слушателями слова Божьего, среди которых они стали самыми внимательными, но непоседливыми. Благодаря этой речи слушатели узнала много чего из истории родного города.

Оказывается, эта пожарная часть горит регулярно. Документы, которые это отрицают, все сфальсифицированы, но вот есть в епархии летописи правдивые. По ним два-три раза в сто лет горела эта безбожная пожарка. Священник загибал пальцы, перечисляя эти случаи во всех подробностях, а собравшиеся в знак согласия послушно кивали головами. Но при этом вдруг чудесным образом, по рассказу попа, каланча, оказывается, всё это время была колокольней, а на месте пепелища была церковь. Нашлись и живые тому свидетели. Пожарная часть гореть горела, а вот церковь, которая существовала в это же время на этом же самом месте, нет. Большевики расстреляли всех поверивших в это чудо. Вывод? Ищите да обрящете.

Нашлись добровольные помощницы — вечно озабоченные поисками новостей старушки. По рукам пошла бумага. Начался сбор подписей под обращением к властям о возрождении церкви на месте сгоревшей пожарной части. Сразу после того, как подписи были собраны, поп повёл свою паству во временный молельный дом. Вечером состоялся крестный ход, в ходе которого окончательно определились с числом подписавшихся горожан под обращением к властям. Это число немного превысило количество жителей города…

Через некоторое время власти и комиссия по пожарной части собрались на пепелище и пришли к единому мнению: средств на восстановление пожарной части не хватает, так как их еле-еле хватит только на возрождение церкви. На том и порешили.

Город таким же образом вскоре остался без двух из трёх школ, без больницы и без заброшенного Дома культуры. Началось массовое строительство храмов.

Вернёмся к бывшим огнеборцам. Такие кульбиты их карьеры вначале вызвали в них великую печаль, а затем довели до философского созерцания бытия. Я стал бояться за город. Их взгляды, обращённые к небу, терпеливо ждут засушливого жаркого лета и беспечности властей. Как вы думаете, за сколько тогда сгорит город от непогашенного окурка, умноженного на расстояние до ближайшей пожарной части?

(Ближайшая часть огнеборцев находится в областном центре — одна на всю область).

В истории государства российского ещё не до конца понята та роль, что отводится импортным унитазам в войне с каждым вероятным противником.

…Курсанты Карпухин и Василевский тащились в казармы училища под грузом пережитого от свидания с девчонками. Молодцевато подгребая своими армейскими ботинками окурки с пыльного заплёванного тротуара, они завернули на перекрёсток перед училищем и застыли от изумления: на мостовой, кряхтя от натуги, из служебной машины вытаскивал картонную коробку с унитазом полковник Коньячин. Или, как его ласково и шутя называли, — Шнапс.

— Бойцы, — начальственно обратился к ним полковник, — ну-ка помогли!

Курсанты рьяно бросились выручать трудолюбивое начальство. Вскоре они поднимали унитаз по лестнице одного из ближайших домов, заселённых командным составом училища — так называемые дома офицерского состава, сокращённо — ДОС. Особых трудностей для них не было. Было лишь желание побыстрей отделаться от навязанной им работы. Тем более, что Шнапса больше всего недолюбливали не его коллеги, а курсанты. Шнапс был ходячей мишенью для их казарменных острот. Полковник был настоящим офицером и очень плохим солдатом — то есть, всё, как водится у русских.

Прирождённая тупость с приобретённой армейской смекалкой возвысили его вполне заслуженно до этих полковничьих высот. Женщины, как и водится исстари, прямо-таки вешались на сияющие звёздами его погоны. Он несказанно был рад этому и, отличаясь неимоверной природной скупостью, сделал многих из них матерями-одиночками на положении вечных дур без прав на алименты.

В родной деревне он на всю жизнь приобрёл бы репутацию лежебоки и трутня, но вовремя законченное военное образование спасло его от пожизненных насмешек односельчан. В армии он попал в окружение таких же, как он, персонажей, потому в его поведении никто ничего необычного не замечал. Ещё более тупые, чем он, возвышались до штанов с лампасами и обзаводились военнослужащими женского пола, как арабы гаремами. И есть одна черта, присущая таким счастливчикам: они верят в честность… Да-да, но только в свою честность, пусть это даже иногда бывает наперекор воинской присяге, но зато очень даже выгодно для карьеры. Но не зря, нет, не зря, согласно присяге, мы обретаем Родину-мать и множество придурковатых отцов-командиров. (Нам бы ещё разобраться, с кого требовать алименты?) Бедная Родина-мать…

А вокруг, что немаловажно для смутных времён, творилось что-то невообразимое. Поэтому Коньячин вполне справедливо полагал, что не всё ещё потеряно, и, подсуетившись перед старшими по званию, оказался на должности заместителя по тылу высшего военного (что немаловажно для будущих бездельников) командного училища. Таким же безмятежным образом он сам вскоре стал слушателем какой-то военной академии, без чего он вряд ли имел бы право хранить в домашнем шкафу заветные штаны с лампасами. Название военной академии он с трудом вспоминал на какой-нибудь из бесчисленных своих попоек. (А оно ему надо было?)

Эта академия прославилась своими заочными слушателями: многие из них сами оказались наставниками в других академиях или в немалых чинах во всех военных округах! Те, кому по каким-то причинам не так повезло, заполнили все кабинеты в Генштабе, либо (что уж совсем погано) стали простыми преподавателями в военных училищах. Но сантехнику в академии не преподавали…