— Ну-ка, развяжите! — бросил он, не глядя на подчинённых. Когда первый мешочек был развязан, и из него струйкой полились монетки, он, приоткрыв рот, впал в задумчивость. Во всех мешочках оказались одинаковые десятикопеечные и пятикопеечные монетки. Начальник как-то обмяк и, вытирая рукавом кителя капельки пота со лба, разочарованно произнёс:

— Я думал, грабители. А это — удмурты!

Немного предыстории. Саша Набровяйкин проснулся в самом плохом настроении. Даже просыпаться не хотелось, но был будильник. И был заведен он на самое ненужное время в жизни — на работу в понедельник. Сама жизнь теперь оказалась приговорённой к никчёмности. Что ещё ожидать от неё, когда в прошедшую субботу ожидался праздник, и как обычно, он обманул все ожидания, так как всецело зависел от игры сборной России по футболу. Даже наборы пива и водки не спасли компанию друзей от депрессии после финального свистка судьи. К тому времени экран телевизора был так метко заплёван друзьями, что свисток судьи прозвучал в каком-то волшебном заграничном тумане…

На обжитой им съемной квартире рядом с кроватью были подозрительные предметы: странные трусы, которые были больше его собственных, но с кружевами, лифчик тоже с кружевами и очень, очень даже достойного размера. На столе в кухне он увидел записку: «Милый, я твоя навеки!». Сашка сморщился и, взяв записку, насадил её на вбитый в стену гвоздь — там было уже много таких же записок с разными почерками, два подобных гвоздя, вбитых рядышком, свободного места для листочков уже не имели.

На работе Сашу поджидала табельщица.

«Ведьма», — прокатилась в голове Саши, как в пустой пивной бочке, странная мысль. Ведьма, полногрудая, с широченными бёдрами, прижала футбольного фаната к турникетам проходной и спросила:

— Какой счёт?

— Позорный… — обречённо выдохнул перегаром Саша.

— А я что говорила? — вперившись глазами в очи фаната несчастной сборной, произнесла табельщица.

— А вы смотрели? — отворачиваясь от стража производственной дисциплины, спросил Сашка.

— Ещё чего… Смотреть на этих педиков! Боже упаси! Мне на вас, на нормальных смотреть противно, а тута на этих! На сколько ты опоздал на работу, а? На часы смотрел? — негромко произнесла табельщица, оглядываясь по сторонам.

— Виноват, но поймите, столько надежд на них было… — чистосердечно признался Сашка.

— А водяры сколько было вчера? — окончательно прижала огромными грудями Сашку к правде табельщица. — Ну и выхлоп… Сейчас не советское время! Профсоюзов нет, маменька с папенькой не помогут — только добросердечное признание спасёт твою трудовую карьеру! И то… Только с моего согласия!

— Но я это…

— Не согласен? — удивилась табельщица.

— Да как можно? — тоскливо съёжился Саша. — Только с вашего согласия!

— Вот то-то же! В обеденный перерыв — в мой кабинет! Разбираться с твоим опозданием. И не забудь: за тобой ещё один незакрытый прогул! — она покрутила длинным толстым пальцем перед носом замученного жаждой воды и справедливости фаната.

Саша был настоящим футбольным фанатом, не то что остальные мальчуганы с бейсбольными битами и петардами мощней подствольных гранат, с ножами и кастетами… Потому он безропотно в обеденный час, вытерев руки ветошью и пристыдив мастера за ошибку в чертеже, отправился на расправу по понятиям правосудия Трудового кодекса. Расправа длилась не очень долго — Вера Степановна приняла его по списку, а в списке у неё в тот день значилось ещё несколько обормотов и прогульщиков. Но…

Вот тут и возникает это волшебное «НО»! Сколько раз было говорено миру Всевышним? Сколько? Ась? Сказано ведь: «но» — так напрягитесь, не ждите чудес, а срочно бегите куда глаза глядят! Так нет, норовят люди правде в глаза посмотреть. Не правде в глаза, люди, смотреть надо, а бежать куда глаза как раз и смотрят! Бегите, бегите! Так ведь нет, опять на эти самые грабли и наступить норовят, да ещё в очередь становятся.

Нет, разумеется, нет! (Как вы могли только подумать о чём-то таком?) Табельщица была святой, как водится в нашем доброжелательном обществе. Но у неё была дочь. И какая! Фанатка, фанатка футбола и мужчин! Ну, нимфоманкой она не была, скорее любительницей спорта. А шо делать в наше время? Где можно красотке под два метра ростом отыскать родственную душу для совместных переживаний? Да при том ещё и блондинке, выжимающей штангу под двести кэгэ несколько раз, лёжа на спине? Вы это пробовали? Саша попробовал — лечили его спину два академика медицины за его счёт, да ещё полгода. Вот этого-то он и боялся… Дальше — больше.

— Давай, зятек, рассказывай!

— Чё? — испуганно обрадовался Сашка.

— Рассказывай давай… Как дочурку мою домогался, как — ну всё это… произошло?

— Да вы что? Я это… ничего, — вздрогнул Саша, вспомнив утренние находки.

— То есть, жениться не собираешься? — разочарованно кивнула табельщица.

— Как бы нет… Между нами ничего не было… — пряча глаза от стыда, признался Сашка и стал что-то припоминать из уголовного кодекса.

— Нет, ты посмотри на него! Нравилась-нравилась и вдруг разонравилась! А кто ребёнка будет содержать? — стукнула ладонью по столу табельщица.

— Ой, какого ребёнка? — ойкнул вконец перепуганный Сашка.

— Внука моего! — всхлипнула табельщица. — От тебя и моей Леночки…

— А… скол… сколько времени прошло? — облизал свои враз пересохшие губы Сашка. — Уже девять месяцев?

— Не хохми! — нахмурилась оскорблённая за свою дочь мать. — Сиротинушкой моего внука хочешь сделать? Кобелюка!

Вера Степановна тоже была не подарок — хотя рядом со своей дочерью выглядела очень даже гармонично. Две такие очаровашки с ядерными бомбами, замаскированными под груди. Однажды шутки ради она уселась на колени начальнику цеха — тот был раздавлен и физически, и морально. Она пообещала полностью сесть ему на шею, если он не повысит ей зарплату. Перепуганный начальник вдвое увеличил её заработок. А ведь она не полностью села, а только присела — не всем своим весом…

Вера Степановна за шкирку затащила Сашку за стеллаж с документами и слегка приподняла провинившегося. Саша взвыл, потом захрипел. Память, точнее её обрывки, окончательно вернулась к нему. Он вспомнил, как после бара, где он со всеми смотрел матч, он был кем-то бережно поднят на руки и куда-то отнесён. Вспомнил, что по пути к ним приставали какие-то подростки, он был спущен на землю и прислонен к забору. Была потом какая-то странная возня, расплывавшаяся разноцветными кругами перед глазами, хруст костей, чьи-то вопли и чей-то грозный голос вопрошал:

— Ну что, джигиты, продолжим?

Потом хулиганы, размазывая сопли и слёзы, сипели и кашляли от чьих-то кулаков и просили прощения у него. Что было дальше, он так и не вспомнил. Сашка ничем не отличался от других своих сверстников. У всех в таком возрасте после выходных дней появляется послевкусие в виде хронического склероза.

Но у Веры Степановны были доказательства: в руках она держала телефон дочери с фотографиями счастливого свойства. Счастье принадлежало ему. Да-а-а, какой век, такие и технологии! (Какие там ещё нравы?!) Саша поёжился. Ему хотелось совершить свой последний подвиг в этой жизни — свалить куда подальше!

…Свадьба нагрянула, как исполнение смертного приговора — неожиданно, но в точно назначенный срок. Она была шумной и долгой — человек десять как бы в её продолжение продолжили радоваться жизни несколько месяцев в хирургическом отделении районной больницы. Траектории, по которым летали посуда с содержимым, мебель и люди, сходились в одной точке, обозначенной кулаками Веры Степановны. Её дочь как невеста участие в этом турнире в её честь лично не принимала и к крайним мерам не прибегала.

— Какой ты у меня буйный, однако! — шептала она низким густым голосом, останавливая за шиворот рвавшегося в бой Сашку.

Сашка трепыхался в её руке, колотя кулаками воздух, но в очередной раз пригвождался к стулу. Перерывы в свадебном переполохе возникали при появлении очередного наряда полиции. Затем всё продолжалось, как положено в таких случаях. Даже начальник отделения полиции отмахал лезгинку! Вскоре всё его отделение присоединилось к празднику по случаю создания новой семьи. (Хотя всё-таки не всё — один из сотрудников правопорядка был обездвижен вазой из-под цветов вовремя появившейся своей супругой и был этапирован в направлении семейного очага).