Самое неправдоподобное в моем рассказе — это то, что никогда и нигде женские батальоны Керенского в боях не участвовали! Какая жалость…

Есть выражение, известное каждому русскому человеку: наступать на грабли. Мы считаем самих себя умными, иногда даже грамотными, но как мы свято блюдём собственное самомнение, наступая по многу раз на хорошо знакомые нам грабли. К чему бы это?

«Мистификация дю грабли» — это жизнь на дне купола неба под присмотром собственных привычек. Вредных и даже очень зловредных. Разница между ними — и есть то добро в нашей жизни, что оберегает нас от скуки.

— А не наступить ли нам на грабли? — спрашиваем мы каждый раз, оказавшись в трудной ситуации.

— Да, да! — сразу же соглашаются с нами и друзья, и враги всех национальностей. Ну как же без грабелек падать голым задом в лужу… И скулить вовсе не обязательно. Не-е, по-другому вам жить нельзя!

И мы со всеми нашими долгами перед всем человечеством и с нашими возможностями, с нашей цивилизованностью славянской с радостью с этим соглашаемся. Мистика какая-то… Для нас и для всех них. И нас это не пугает. А вот их… А вот их, недалёких соседей, эта наша исконная забава с граблями пужает и… радует! Пока мы с граблями воюем, мы далеко от истины. Но нас это не смущает — а вдруг в это время остальным народам повезёт?

Но на ледяной трон Арктики не зря всё-таки уселась и замёрзла когда-то в ожидании лучших времён истина. И мы живём, живём, похоже, только для того, чтобы ей некогда было скучать…

Вглядываясь в сумрачное переплетение барокко и готики парижских улиц, князь Узбеков вздохнул и робко перекрестился. Наконец-то от него отстали кредиторы и адвокаты. Но надолго ли? Вот куда, куда подевались его счета в стольких банках? Куда? Ему только что предложили работу таксиста… Они что, с ума тут все в Европе посходили? Он же был, возможно, самым богатым человеком в Российской империи! (Ну, не считая, конечно, царя-батюшку).

В России чем больше он тратил, тем больше ему причиталось. А здесь всё наоборот: чем больше он тратил, тем больше он должен оставался. Он тратил бумажный франк, а чтобы выкупить сдачу с него, платил ещё десять франков золотом. А в России он тратил рубль, и ему ещё оставались должны сто рублей. Вот эту-то разницу в жизненном укладе России от Европы он никак не мог взять в толк. Да и не только он один не мог понять это, но и другие важные персоны Российской империи, удравшие от революции. Но как здорово его облапошили! Такое было богатство, и за несколько лет… Где денег взять? И как, как всё это прикажете понимать? Даже фамильные ценности пришлось распродать. Ведь, кажется, совсем ещё недавно его повсюду встречали как господина, равного всем монархам земли. А всего два часа назад его пинками вышвырнули из долговой тюрьмы.

Во дворе дома, куда князь Узбеков перебрался жить из апартаментов квартала набережной Лефевр, его встретила понурая пугливая дворняжка. Узбеков вздохнул, дал ей хорошего пинка и вошёл в мрачный вонючий подъезд. Собака с визгом унеслась прочь. Он не успел опомниться, как два чернокожих амбала со словами «мёсьё не любит животных?» ему самому выдали несколько пинков и оплеух и отобрали портмоне, в котором ничего, кроме ключей от съемной квартиры и долговой расписки на его имя, не было. (Париж издавна втайне брезгливо относится к диссидентам-иммигрантам).

Судя по времени, дома его должна была ждать дочь, жена вряд ли уже пришла с работы, куда её устроил знакомый сутенёр. О-о, это порядочный человек! Такой воспитанный и такой ещё деловой. Человек чести с гвардейской хваткой, кавалер ордена Святого Георгия (не знака ордена для нижних чинов, а самого ордена!) и прочих орденов Российской империи, сразу понявший выгоду от такого количества воспитанных дам и барышень, прибывших в Европу из рухнувшей в тартарары империи. Они как-то незаметно и быстро стали более желанными проститутками для парижан и гостей французской столицы по сравнению с грязными, необразованными парижскими потаскухами и наркоманками-куртизанками из французских колоний.

В Европе тогда была мода на худых измождённых бледных барышень, которые, чтобы достичь такого эффекта, по совету популярных косметологов-врачей глотали яйца солитёра. Ничего необычного в этом тогдашняя европейская медицина и культура не видела. Ну, подумаешь, глист в кишечнике длиною в восемь-десять метров, зато какая худоба, какая таинственная, чарующе-серая бледность…

Из России же прибыли женщины и девушки, не испорченные ещё европейской медициной. Задницы у них были чистые, чем с радостью и воспользовались мужчины Европы.

Князю невероятно повезло с женой — на свете не было, нет и не будет художников, способных передать её неземную красоту. Победительницы современных конкурсов красоты в сравнении с ней — молодые свинки в руках пьяного повара: съесть можно, но без удовольствия. С Ириной по красоте могла соперничать только её дочь Лиза. Их внешность заставляла сходить с ума ангелов, что уж там говорить о простых смертных. Волшебство их обликов невероятно усиливалось даже случайными гримасами и мимикой — мало кто оставался в здравом уме, случайно по велению судьбы став свидетелем этого явления красоты.

Князь остановился на площадке своего этажа и, держась рукой за разбитое лицо, с трудом вспомнил нужную ему дверь. За дверью слышались звуки веселья. Ему показалось, что один из голосов принадлежит жене. Он постучал. Веселье продолжалось. Он постучал ещё громче. Голоса стихли, и послышались шаги за дверью.

— Ирина, — позвал жену, стоя перед запертой дверью, Узбеков. — Ирина!

— Папа? — с французской гнусавостью отозвалась за дверью дочь. И, приоткрыв дверь, удерживала её на цепочке.

— Да я это, я! — принюхиваясь к запахам из прихожей, ответил князь.

— Папа́, — с ударением на последнем слоге ответила дочь. — Подожди немного. Папа, а вы что, не знаете, что мама ещё не пришла? (Ударение в слове «мама́» тоже было на последнем слоге).

— Открывай! — теряя последние силы для культурного диалога, прорычал Узбеков.

Дверь открылась. В проеме двери возникла полуобнажённая фигура его дочери, едва прикрытая халатом:

— Папа, в чём дело? Откуда такая агрессия?

— Ты тоже стала шлюхой?! — поразился Узбеков, забыв про свои синяки и ссадины с кровоподтеками.

— Папа… Какая шлюха? Это работа такая, — несколько удивилась дочь и позвала кого-то из неосвещённого коридора. — Силь ву пле, мёсьё! Давайте, господа, прощаться…

Из коридора к выходу гуськом пошли люди: два негра в кальсонах, очень толстый, невысокий и совсем лысый турист с чемоданом, на котором не хватало места для таможенных наклеек, и два ажана (полицейских) в кителях, но без брюк. Брюки и ботинки с носками они держали в руках. Кто-то из них засунул мятую купюру за воротник порванной рубашки князя Узбекова. Прямо на лестничной площадке господа привели себя в порядок и, галдя и толкаясь, спустились по лестнице.

— Ты… Ты… ты тоже шлюха? — повторил князь, любуясь дочерью.

— Папа… Вы не забыли наше финансовое положение? На прошлой недели не вы, а мы с мама́ сидели в участке, когда попытались получить в банке деньги по вашему чеку. Или вы уже всё забыли? Кстати, а почему вас выпустили?

— О-хо-хо-хо-о… — вздохнул князь, разглаживая купюру от благодарных клиентов и, не отвечая на вопрос, возмутился: — Погоди-ка… А почему доллары, а не франки? Ты хоть знаешь, какой счас курс? В Америке же Великая депрессия. Чего это счас стоит, а? Мусор! Десять долларов на пять человек… Это же изнасилование!

— Папа, в нашей республике всех девушек с жёлтыми билетами обязали раз в неделю работать на общественных работах. Так что какая вам разница? Эти деньги всё равно нужно сдать в полицию и получить квитанцию. Если не сдадим, то выдворения в Алжир не избежать. А я не хочу в колонии работать. Там расценки копеечные… — пожимая плечами и пытаясь причесаться фамильным гребнем из малахита, устало объяснила дочь.