Она с величественным видом встала и, опираясь костлявой рукой о плечо примы, подошла к чекисту:

— Что желает новая власть?

— Я не знаю, вы же про своих девочек спрашиваете? — пожал плечами чекист.

— Но ваш… Этот… Зиновьев знает?

— Ну, если он ваш постоянный клиент…

— Не сомневайтесь… — вздохнула Розали Аристарховна. — Всех девушек знает и не только по именам. Значит, всё по-старому… Бордель…

— Да нет. Будет балет, будет… — как бы сомневаясь в собственных словах, ответил чекист.

— Какой же вы наивный… — грустно вздохнула старушка. — Хотя… Наивность — это основа любой веры, а любое искусство — тоже ведь религия. Может, что-то у вас и получится… Когда время борделей пройдёт.

— Ну, самое важное тогда будет не путать, не выдавать разврат за искусство… — буркнул чекист, жестом показав на выход своим подчиненным. — А время пусть будет каким оно будет…

Славен был Пётр Алексеевич — император российский — своим миролюбием и покладистым нравом. Но однажды даже он, Пётр, разозлился не на шутку. Дня два его трясло от злобы, и лишь супруга Екатерина, не отходя от него, спасла немало жизней только одним своим присутствием.

А взбесила Петра его же собственная наивность: пытаясь спасти многие волости своей империи от неумолимой неурожайности последующих лет, приказал сажать картофель. Год-два он ещё как-то терпел. Крестьяне благодушно и смиренно закапывали картофель, и как только удалялись государевы слуги, дружно крестили скрученными пальцами (кукишами) вслед дорогу, по которой те исчезали в пыли с конфискованными у селян продуктами. Этими же пальцами осеняли себя крестными знамениями и тут же перепахивали всё и сажали на своих огородах более привычные овощи: репу, морковь, свёклу, капусту и тыкву, иногда огурцы.

Это однажды и взбесило Петра:

— Алексашка!

— Что, мин херц? — вырос как из-под земли сзади него Меншиков.

— Ну, что скажешь?

— Ты это о картофеле? — с невинным видом спросил Алексашка, держась подальше от самодержца.

— Ну, да! — закипая царственным гневом, ответил Пётр.

— Государь, ну зачем ты со своим народом так зло поступаешь? — притворно обиделся Меншиков и даже как бы смахнул слезу.

— Я? Это я — зло обращаюсь с подданными? — Пётр схватил за волосы любимца, запамятовав, что нравом сам он добрый и великодушный.

— Петруша, Петруша… — вкрадчиво вмешалась Екатерина.

— Ладно, Катька! А ты дело говори! — стал успокаиваться Пётр, накручивая на руку не парик Меншикова, а его волосья. Парик, тот по скупости своей Алексей Данилыч по привычке прятал в штанах, спасая им свои ягодицы от неизбежной порки или пинков.

— Государь, — начал как-то издалека Меншиков, — не надо было развозить по деревням мешки с картофелем и раздавать крестьянам! Тогда и попы не наущали бы всех против тебя! Они там с амвонов всех утверждают, что с помощью этих бесовских клубней решил ты народ извести! Всех до единого!

— Так попов…

— Мин херц, не горячись! Дай слово сказать… — ехидно улыбаясь в глаза царю, попросил Меншиков.

— Говори!

— С попами и так разберёмся — патриарх на ладан дышит. Помрет и никаких выборов нового. Вот и всё. Ты же сам так решил. А с картофелем… Немецким языком тут дело не исправишь. Назовем картофель… Назовем — государевым добром, ну, собственностью, ну это для обихода. Это — первое. Второе: каро… картофель — под арест! — поднял указательный палец вверх Меншиков и добавил: — В амбары его, и назначить особых кладовщиков, которые будут бдеть за ним. Да, и не просто людей назначить, отвечающих за картофель. Этого мало. Даёшь пятую часть хранимого картофеля на всякую там усушку-утруску. То бишь, на порчу.

— Ты что — издеваешься? Они же тут же всё перепортят, а за него талерами голландцам заплачено! — возмутился Пётр.

— Погоди, мин херц, дай договорить! — вспотел Меншиков под гневными очами царя.

— Продолжай.

— Мин херц, назначь смертную казнь за воровство картофеля из государевых амбаров и с царских огородов…

— Что?!

— Да, да, мин херц! — состроил невинное лицо Меншиков и, подмигнув и царю, и Екатерине, пояснил: — Смертную, лютую казнь. Затем в Петергофе на твоём огороде высаживаем картофель и целый батальон гвардии ставим на круглосуточный караул. Воров — вешать!

— Ты… ты думаешь, будут воровать? — сконфузился Пётр. (Наивный был всё-таки наш император).

— Мин херц, я бы на их месте не удержался! — с самым невинно-простодушным видом ответил самодержцу Меншиков. — И бунтовать будет некому. Мин херц, вот представь себе…

— Чево? — нахмурился Пётр, поднимаясь со стула.

— Мин херц, погоди, погоди, бить будешь потом. Утром идет батальон. Как тебе гвардейцы? Грудь колесом, ж… па ширше телеги, кулачищи, яйца — гуси в обмороке.

— Картошка при чём? — вздохнул Пётр, засучивая рукава.

— Мин херц, дослушай же! — с опаской глядя на кулаки царя, сказал любимец. — Идут гвардейцы со знаменами полка. Следом барабанщики числом в сто человек… Барабанная дробь… Идет император Всея Руси… С семьей. Следом батальон гвардии с картофелем на вытянутых руках, несут в вазочках и ларцах…

Вдохновение, вдохновение художника посетило вора, или художника посетила муза воровства в краденом мундире целомудрия?

— Картофель… Гвардия идет трахать картофель? — оторопел император-реформатор, понятия не имевший о размерах собственной страны, но разделивший очень жёстко население на сословии с их ясными и чёткими обязанностями по табелю о рангах. Гвардия и картофель для него стали несусветным и неожиданным соединением несовмещаемых в уме определений.

— Мин херц, гвардия ково хочешь… Но потом. Вот ты всю империю им разрешаешь… Картошку им жалко доверить?

— Не-е, в женских делах я им даже дырку в заборе не доверю — разнесут. До Триумфальной арки… — внезапно успокоился Пётр и задумался.

— Так приступим? — вкрадчивым голосом спросил Меншиков.

— Будь по-твоему. Выполняй… — царь взгрустнул. Вокруг продолжалась гигантская стройка будущей столицы. Он, император, сподобился построить всего-навсего домик… Домик Петра. Бояре всякие уже принимали его в своих хоромах как последнего бродягу. У них почему-то деньги были, а у него… Наверное, всё война против шведов забрала. Но как с этим мириться? А война есть война: налоги, поборы, взятки… А голод будет… будет. И что с этим делать? Оставшиеся в живых опять за колья и вилы возьмутся? Так гвардейцев каких, наёмников, опричников не напасешься на этот самый русский народ. На кол батюшку государя посодют… А картошка-то даже без соли и масла за хлеб сойдёт. Животы набьют и бунтовать не будут.

Пётр понимал, что подданные, те, кто обязан платить налоги, могут какой-то год и не сдюжить с голодухи. Вся Русь-матушка так обобрана, что и похлёбкой из крапивы на всех не оправдаешь свои великие замыслы. А тут ещё за парики и за камзолы французские золотом а то и хлебом платить надо. В Европе тоже столько народу мрёт от голода…

Однажды на ранней заре в Петергофе царь со свитой и гвардейцами под барабанный бой и со знамёнами собственноручно вышел сажать картофель. Слуги и остальной люд с близлежащих поселений испуганно поглядывали из-за изгороди и кустарников за необычным поведением самодержца. Впереди процессии с важным видом вышагивал царь, за ним на красных бархатных подушках в золочёных ларцах несли картофель. Рядом с императором шествовала императрица в песцовой мантии. Дорого в те времена песец стоил… дорого. (Не каждой императрице по карману было). Первый ларец самодержец опустошил лично. Под тревожный бой гвардейских барабанов он вынимал очередную картофелину из ларца, обтирал её от комочков грязи белым кружевным платочком и бережно опускал овощ в заранее вырытую лунку. Затем по его примеру так же повели себя все придворные. Посадку завершили звуки серебряных фанфар. Пётр веселился, одаривал гвардейцев деньгами и напутствовал их на верную службу во благо отечества.