Василий как истинный москвич менял явки, пароли, жен и друзей, спасаясь от кредиторов из Орды и любовников своих жен, и от упреков в законопослушности к своим же на ходу выдуманным законам, и от оплаты штрафов за неправильную парковку в неположенном месте своей боевой кобылы. Он запутывался в своих законах раньше, чем они становились известны народу. (Какое, чёрт возьми, поразительное сходство с нынешними законодателями из Госдумы!)

После его княжения думалось всем, что хуже уже не может быть. Но велика и щедра судьба Руси на правителей. Один другого краше и мудрее. Чего только предстояло и предстоит ещё испытать русским! Даже Василий Тёмный покажется рядом с ними святым и безгрешным заступником народным. И найдутся людишки, что будут с пеной у рта объяснять всем, что подвиги Василия Тёмного пора бы уже на иконах чтить. На таких вот людях и держится наша государственность!

Но всё же немного грустно, что и враг Василия — Дмитрий Шемяка — точно татарин какой обмухоморенный, тоже взял да и пленил его, правда, не рядом с монастырем, а в нём самом. Тут уж ему монахи, в отличие от басурман, сделали послабление — впустили в монастырь для святотатства. Мусульманам туда же просто нельзя — нечистые они! Мудры были монахи — бесчестия от татар в стенах Евфимиего монастыря не потерпели, не впустили нехристей в обитель. А Кожемяка потом на лечение монахам оставил ослепленного им Василия — не изверг ведь он какой-то, не басурман, чай!

Какие ж у нас всё-таки искушенные в вопросах морали и нравственности наши родимые (как родимые пятна на теле) священнослужители. Благолепие какое от них исходит в таких вот случаях. А сколько потом икон начинают привычно рыдать горючими слезами, дабы оправдать это благолепие. Гордиться и праведностью своей, и печалями своими великими не раз русским людям приходилось и придётся ещё не раз утешаться, как дуракам, вместе с этими пройдохами в рясах по прихоти душевно незрячих своих правителей…

Навстречу ладьям псковичей забелели паруса эстов и чуди. На них виднелись столь знакомые русичам изображения листьев конопли и белены.

— Откуда путь держите? — сложив ладони в рупор, прокричал ватагам соседей кормчий Ростислав.

— От викингов и самоедов! — послышалось в ответ.

Ладьи продолжали сближаться, а у новгородцев мгновенно состоялся военный совет.

— Люди добрые, да что это делается? — взял слово Ростислав. — Вы гляньте, гляньте, как нагружены ладьи этих бандитов! Соседи называются… Вот-вот начнут бортами воду черпать. А что это значит?

— Как что? — возбужденно ответил воевода Кизверг-одноглазый, известный всему славянскому миру своим разбойным нравом. — Мы собрались пограбить берега варягов, а там уже пусто! Чует моё сердце — нас опередили!

Он вытащил из-за пазухи бересту с грамотой посадника Новгорода, на ней была изображена сажей чья-то рожа, а под ней все имена и прозвища воеводы с дальнейшей надписью: «…разыскивается воевода-рецидивист, милитарист с большой дороги…». Такие грамоты и не только на него были приколочены к столбам ворот любого поселения Великого Новгорода и Пскова. Но не это умиляло воеводу — цена, назначенная под его портретом! О, это была самая высокая цена в Новгороде! За поимку воеводы назначался в награду кокошник, украшенный жемчугами, и в придачу десять подвод банных берёзовых веников.

Взгрустнули и остальные псковичи: было, было что вспомнить им! Их ладьи незаметно сблизились и как-то сами собой окружили встречные корабли чуди и эстов. Завязались перебранка и хвастовство между славянами и уголовниками из Прибалтики. На вопросы о добычи главарь прибалтов только раскидывал шире руки и громко цокал языком. Разница между этими соседями на земле была небольшая: одни были разбойниками, другие были, как бы это помягче объяснить, похожими на разбойников. А кто есть кто — гадайте сами. Ритуал мордобития прошёл быстро, но громко: с воплями и лозунгами, с тут же побитыми и расквашенными физиономиями с обеих сторон, с жутко матершинными, но не обидными словами, с соплями и победоносными кликами, с порванными в клочья прежнего словесного протокола о мире.

Закружились по морю сцепленные баграми для потасовок ладьи, и как-то незаметно псковичи поменялись ладьями с бандитами. Те с изумлением обнаружили это только после того, как избитые и окровавленные они попытались поднять изорванные паруса, разыскать целые весла и заткнуть своими пальцами и шапками щели в днищах судов.

— Эйви, какого чёрта ты рассказывал и так хвастался перед славянами нашей добычей? Куда нам теперь? Их ведь больше нас было и… они славяне! Ты что, этого не видел? — донеслось откуда-то с соседнего судна.

Эйви, умудренный опытом вождь эстов, в это время, скинув с себя штаны, пытался выдернуть из своего зада селедку. Мешала чешуя. Она была направлена против движения рыбы назад. Только тут и остальные бандиты спохватились и зашарили руками в своих штанах. Рыбы тогда было много, не то что сейчас. (Балтика, понимаете?)

— Разбойники! — выдохнул с огорчением Эйви, выдернув с большим трудом и мучениями из своего ануса селедку. — И откуда у них столько рыбы оказалось? — Он заплакал и медленно присел на обломок весла. Обломок спружинил и насадил главного эста на острие абордажного багра славян. Эйве с облегчением вздохнул — острие оказалось меньше проклятой рыбы.

Вечер. Лёгкий бриз нес на пене волн полузатопленные ладьи неудачников эстов и латов к берегу. Стонали от обиды и скрипели зубами бандиты и снасти. Пришлось им на полузатопленных ладьях грести, чем только было возможно к германской части побережья. Люди на берегу встретили их с псалмами и пинками. Там их заставили за овсяную похлебку и отвар из мухоморов приобщаться к общеевропейской культуре. Но начинать это благое дело надо было с самых грязных и тяжких работ. На всю грядущую свою историю эсты передали эту, не первую и не последнюю обиду, своим потомкам и свою ненависть к славянам за грабеж средь бела дня, но балтийскую сельдь включили всё-таки в свой рацион. Но это было позже…

На берегу у обозначенного заранее вождями места отдыха псковичи разожгли костры, навесили над ними котлы для будущего пира и принялись перегружать добычу на телеги поджидавшего их из похода благообразного люда. Этот люд с виду был вполне себе мирным, с дубинами за плечами и топорами за кушаками. Встречавшие по договоренности с мореплавателями поджидали их каждый раз на заранее оговоренном месте. Утром обоз с товарами (уже с товарами, а не добычей — понимать надо разницу) тронулся к озеру, чтобы ещё раз перегрузиться на озерные лодки и ладьи своих соплеменников и через несколько дней обрадовать горожан Пскова. Оставшиеся балтийцы-псковичи решили после пира на всякий случай наведаться в несколько поселений эстов — говорили, что там что-то так плохо лежало… Что там плохо лежало — никто толком не знал. Вот и порешили на месте разузнать. А ещё говорили, что там есть какие-то бесхозные лошади.

Лазутчиков из Великого Новгорода, наблюдавших за ними из дремучего леса, никто из псковичей не заметил. Обоз ушёл под охраной небольшой дружины по глухим безлюдным местам. Всё бы получилось у псковичей, если бы не эта их оплошность и беспечность! Как можно было всю ночь пировать, не закончив дела? А пировали даже сторожевые собаки…

На берегу Чудского озера уже к закату следующего дня обоз не просто поджидали, а караулили в тайных засадах новгородские люди. А вот горожане из Пскова, вышедшие по воде навстречу своим случайно разбогатевшим землякам, встретив посреди озера несколько чужих новгородских ладей, вздумали схитрить и развернулись как бы в другую сторону. Время, которое они потратили на свои хитрости и маневры, и нужно было новгородцам. Они действовали, как обычно: одна часть этих недружелюбных соседей-псковичей была уже наготове на берегу, а другая часть по озеру на лодках играла с псковичами в кошки-мышки.

Оказавшись лицом к лицу с не менее смышлеными, чем они сами, разбойниками, псковичи после небольшой ругани и драки с разбитыми носами и шишками на головах повиновались более многочисленной ватаге нападавших и сами помогли им погрузить нажитое своими лихими трудами добро из своих ладей в новгородские.