Прибывшие эксперты ООН немало потрудились, чтобы оправдать миролюбивый статус островитян. Затем и власти, и эксперты, и дипломаты собрались в просмотровом зале. Включили кинопроектор. В кадрах цветного фильма показались радостные христианские миссионеры, путешественники и прочие вальяжные раскормленные туристы с круизного лайнера и радушные миролюбивые аборигены. Белые люди в шортах, панамках, солнцезащитных очках, обвешанные фотоаппаратами и кинокамерами, весело прыгали в такт барабанных ритмов и принимали из рук детей аборигенов дымящиеся трубочки и глиняные кувшинчики с бодрящим, невероятно веселящим напитком.

Аборигены в нарядах из перьев райских птиц и с костяными серьгами в носах и ушах исполнили весь репертуар племенных плясок. Бухали барабаны, свистели дуделки, во весь экран тряслись открытые груди и голые ягодицы танцовщиц. И раздавались непонятные то ли песни, то ли заклинания. Миссионеры и туристы веселились возле нескольких огромных костров, а аборигены спешно вкапывали на поляне железные треноги и подтаскивали вертела. Появились и котлы, рядом с которыми засуетились аборигены в белых фартуках и с огромными черпаками. Огромное племя собралось вместе для торжественного приёма европейцев. И что в этом дружелюбии странного?

Съёмка внезапно прекратилась и затем, когда прошла часть испорченной пленки, продолжилась… Инженеры своё дело знали и объяснили зрителям, что будет ещё одна пауза и потом продолжение. Они не ошиблись. Камера бесстрастно снимала наслаждение одного из туристов, усаженного аборигенами в огромный котел. Турист курил длинную трубочку и, видимо, хвалил аборигенов за гостеприимство. К котлу подошёл абориген в белом колпаке и высыпал в него с разделочной доски мелко нарезанные овощи, другой абориген из двух чашек поперчил и посолил готовящийся супчик. Турист с восторженным видом руками помогал аборигену с черпаком помешивать варево. Вода ещё не закипела, хотя над поверхностью уже появился парок от воды. Ну, а пока турист явно от души нахваливал назначенную ему банную процедуру, с радостным удивлением разгребая в воде плавающие кусочки овощей, банщик-повар заплясал на месте, отбивая ритм ладонями по краю котла. Абориген выглядел очень дружелюбным. Благодушным и беззаботным казался и турист в котле, но вот когда он, играя и смеясь, стал кидаться в поваров этими кусочками овощей… Нет, я ничего не хочу сказать плохого про аборигенов, а вот про туриста… Никакой дисциплины. Посадили тебя, дорогой, в котёл, как гостя дорогого, так веди себя прилично и не разбрасывайся продуктами. Что за хулиганство? Абориген просто навёл порядок, изо всех сил огрев туриста по голове поварешкой. После удара съёмка вновь прекратилась. На экране земельтешили серо-белые с полосками кадры, потом пошла сплошная чёрная лента, и после этих чёрных кадров, минуты на две-три вдруг образовалась рожа сыто рыгающего аборигена. Эксперты установили, что после чёрного кадра и кадра с появлением аборигена прошло чуть более трёх часов. На аборигене был фотоаппарат одного из миссионеров-туристов, недалеко от него в объектив кинокамеры попали другие аборигены, которые с руганью и рукоприкладством, по всей видимости, делили имущество других миссионеров и туристов. Абориген рыгнул в видеоискатель кинокамеры, поднял перед нею жареный кусок мяса на берцовой кости и громко, но очень дружелюбно улыбаясь, поинтересовался в кинокамеру:

— Гу? Гу-пу-гу-у!

На заднем плане отчётливо виднелась груда европейской обуви и куча разноцветных шортиков. Ну, ничего не изменилось в меню островитян со времён Белого Банги.

(Это вам не РУДН с его бесхозными, часто пропадающими без вести московскими девушками. Весьма и весьма аппетитными.)

Среди вестей про нынешнюю Россию, вызывающих только глубокое уныние у её старожилов, нет-нет, но в связи с какой-нибудь датой промелькнет ещё какое-нибудь сообщение, напоминающее всем о прежней гордости и славе русского народа. А как повезло миру в целом и нам в частности, потомкам своего племени, с русской оперой и с балетом…

…Царь со своей Катькой-императрицей засыпал, но не сдавался. Перед его полусонными глазами мельтешили какие-то женоподобные толстячки. Они, густо напудренные, в пугающих грустных масках, слонялись по сцене и визжали наперегонки.

— Эт что было?! — молниеносно каждый раз просыпался Пётр после занавеса и аплодисментов в небольшом зале Меншиковского дворца, превращённого по злому умыслу его любимца в оперный театр.

— Мин херц, опера, однако! — вовремя отдёрнув руку, которой он тискал грудь императрицы, ответил Меншиков.

— Опять опера… И чё они так всегда верещат, как поросята на ножах? — Пётр сплюнул от возмущения на парик графа Шереметева и положил ногу на спину склонившегося перед ним в глубоком поклоне дирижёра.

— Дык и не так завоешь из-за гульденов, из-за валюты, то есть! — грустно ответил ему любимец, намекая на толстый кошелёк императрицы. (Ну никак до него Меншикову было не дотянуться).

— А петь-то поприличней они хоть умеют? — с раздражением спросил Пётр.

— Ну, это как же, умеют! Но не в долг. Хотя они ещё и за еду не отработали, — хмыкнул в ответ фаворит.

Тут голос подала монархиня, то есть, императрица:

— Петенька, они так жалобно пели или стонали? Их же не били…

— Кажись, орали, — фыркнул в усы самодержец, недовольно глядя на сцену.

— А говорят, что итальянские, как их там, ах, да — теноры! Так сладко о любви умеют петь! Я развлекаться сюда припёрлась али страдать? — жеманно скривила губки Екатерина.

— Матушка, — обратился к ней Меншиков, — так они же — кастраты! Тут уж поневоле запоёшь о любви, так запоёшь, что и женщины как бы ни к чему! Одним словом, хуже мусульман. Те хотя бы иногда к животным пристраиваются в этом грехопадении, а этим что делать? Только петь осталось… Да вот сейчас трагедия про царство нехорошее была. Там любви не было. А теноров я тебе в следующий раз подгоню. Но предупреждаю: лезут, как девки к мужикам…

— Желаю итальяшек! Вот теперь я им доверяю! — возрадовался царь. — Надо же? Поют о том, чего с ними никогда не случится! О любви! Пущай выступают, но без песен!

— Как, мин херц, как певцы и без песен?

— Не знаю как, но шобы так жалостливо боле не выли! — стукнул ногой по спине дирижёра Пётр и ею же толкнул служителя муз на его рабочее место.

— Мин херц, мин херц, но это же музыка! — занервничал Меншиков, предчувствуя очередную головоломку, которую ему уже назначено решать.

— Музыка пущай будет, но без воплей! — строго взглянув на своего любимца, произнёс Пётр.

— А чё они тогда на сцене делать будут? — растерянно спросил Меншиков.

— А шо хотят, то пущай и делают!

Меншиков призадумался и вспомнил:

— Мин херц, так это же пляски будут!

— Плясок не надо! — вздрогнул царь, вспомнив ярмарки своего детства со скоморохами. — Чай, мы теперь Европа!

— Да нет, не такие пляски! — понимающе прошептал, склонившись к уху самодержца Меншиков и подсовывая ему в руки для подписи какие-то бумаги. Затем, перекрестившись, продолжил: — Помнишь, у французиков девки непотребные нагишом, прости меня, Господи! — ещё раз перекрестился фаворит. — Ножками под музыку дрыгали?.. Там ещё какие-то вообще непотребные иногда мужички по-всякому тряслись рядом с ними? Ну, во время Великого посольства?

— А как это называлось? — в задумчивости перебирая бумаги на коленях, спросил Пётр.

— А чёрт его знает, всего не упомнишь! — Меншиков бы развел руками, да в рукавах у него было много чего, что припрятано из присвоенного за этот вечер чужого добра. К нему во дворец даже простолюдины ходили налегке, без кошельков. Что уж говорить о высшем свете? Но на одежды свои они сдуру ещё цепляли дорогие цацки.

— Название уточни, и попробуем! — зевнул царь.

— Будет сделано! — поклонился Петру любимец, отводя руку императрицы от своей задницы.

— Только никаких поездок в Европу! Без меня ни-ни-ни… Ни шагу! — буркнул Пётр, потягиваясь в кресле.