— Да люди (я говорю про мужчин, а не женщин) были готовы всё с себя снять и отдать, только чтобы избавиться от этих развратников.
— Погоди-погоди… — это кто развратники, а? Русские, что ли «Камасутру» придумали? Ты у меня на вертел напросишься с таким враньем! — оборвал рассказчика Филимон ибн Кузьмич. — Что с русскими стало? Отвечай!
— Я же тебе про людей говорю, а не о женщинах! Это женщины придумали «Камасутру», чтобы держать мужчин невольниками на своей каторге наслаждений. У нас по Корану и по адату это считается грехом, — сохраняя внешне спокойствие и отворачивая глаза от правителя островов, спокойно ответил индус и продолжил. — Ушли русские… Раджив ещё ходить учился. Потом слышал, что они где-то за Пешаваром. И всюду с ними такие истории. И что наши женщины в них находят? На север ушли давно уже. Да проклянет их Аллах!
— Ну, с тобой… А эти кто? — показал Филимон ибн Кузьмич на остальных пленников.
— Мои слуги. А что с нами будет?
— Побудете пока пленниками. Соберём совет государственный… День-два и решим, что с вами делать, — вздохнул Белый Банга.
Пленников отвезли в государственную тюрьму — небольшой атолл на расстоянии прямой видимости от острова-резиденции Белого Банги. Вокруг атолла собирались по доброй своей воле самые неподкупные тюремщики — акулы. Вечером Белый Банга с обкуренными гребцами на пироге посетил атолл. О чём он разговаривал с подростком наедине — неизвестно. Вернувшись на свой остров, он отпустил гребцов и сел на отмели думу думать.
На следующий день собрался совет. Послали за пленниками. Пленников на атолле не оказалось. Белый Банга разорался на всех. Большой совет чуть было не пошёл в полном составе на обед добропорядочным гражданам его государства, но в самый решающий миг Белый Банга сменил гнев на милость. Хитро улыбаясь в свою священную бороду, он потребовал от членов совета построить ему две пироги-катамараны взамен непонятно куда пропавших ночью.
Однажды в Твери появились странные купцы. Всё было бы ничего, но с ними была женщины. Это было неслыханно. Ладно бы они, как обычно по дороге, девок непотребных на потеху подобрали, так нет: они были хоть и чужеземками, но никак не рабынями. Были они очень-очень смуглыми, но стройными и достойно одетыми. Купчихи на пристани аж обомлели от их нарядов шёлковых. Всем верховодил сын старшей чужеземки с женой. Был у них ещё и грудной ребёнок — родился, видно, по дороге. При них были и товары из самой Индии, но совсем немного: пряности, шелка, бархат, ковры. Всего по чуть-чуть. Остальное — привычные в Твери товары из южного Приволжья да из Магометании Кавказской. Пока они добрались до Твери, так разбазарили почти всё по пути в самой обычной меновой торговле от Астрахани до Нижнего Новгорода. Тверь всё-таки подальше находится от самых главных торговых путей. Как-то наискосок.
Сын этой смуглянки удивлял: пусть плохо, но пытался говорить по-русски, а вот его мать и жена просто были пугливыми невеждами. Он, не торгуясь, к удовольствию перекупщиков, продал товар, и вместо того, чтобы собираться в обратную дорогу, сторговал вдруг подворье у купцов Калитиных. Разорилась купеческая семья. Не дождалась выгоды от странствий с Афанасием Никитиным своего родственника. (Будь он неладен).
…Однажды Пелагея по давней привычке встала пораньше и, выйдя со двора в зачерствевшей тоске, пошла к Волге. Эта тоска столько лет царапала материнское сердце сухими слезами, обращёнными вовнутрь. Она услышала позади себя торопливые сбивчивые шаги нескольких человек. Пелагея была непугливой и, резко повернувшись, встала. Перед ней возникла фигура иноземного купца с его матерью. Молодой парень остановился прямо перед ней и приложил палец к своим губам. Пелагея от неожиданности пошатнулась, парень с матерью бросились к ней и поддержали её. И вдруг как-то совсем неслышно прошелестели слова:
— Фильия… Мы… Мой батьия — Фильия.
— Что? — схватилась за сердце Пелагея.
— Это моя мама. Фильия — мой батия.
— А тебя как зовут? — вглядываясь в лицо незнакомца, пытаясь отыскать в нём хоть какие-нибудь черты своего сына, прошептала в ответ Пелагея.
— Раджив…
— Что ж вы в такую рань тут делаете? — окончательно растерялась Пелагея.
— Мы… Мама вчера, ещё вчера и ещё вчера-вчера смотрит и видит, ты ходишь туда, ходишь сюда…
— А-а, вы ж в доме Калитиных теперь живёте… соседствуете, — посмотрела Пелагея на дом напротив своего дома и прижала к себе мать Раджива. — Так ты… невестка? А как же Филька-то? Где он, что с ним?
У неё непроизвольно потекли слёзы, и она стала всхлипывать вместе с невесткой. Раджив молчал, отвернувшись, и только первые лучи солнца положили конец этой странной встрече. В полдень Раджив с матерью у себя в доме уже перезнакомились со всеми родственниками Филимона Пузо. Эти непонятные, диковинные рассказы разожгли костры слухов в городе. Пелагея только и поняла с пятое на десятое, что её непутёвое дитя где-то там, посреди моря-океана, помнит про неё и скоро-скоро вернётся. А пока ему нельзя — занят он: какой-то дикий народ молится на него и не отпускает. Спасает, значит, он их… Но непонятно, от чего. Она часто сидела у окошка, выглядывая Раджива. А вечерами сидела на сундуке с периной и, готовясь отойти ко сну, перебирала камни-самоцветы и диковинные золотые монеты в мешочках, которые от Фили ей передал внук. Камни при тусклом свете масляной лампадки сверкали, переливались живым светом, и она шёпотом разговаривала с ними, чтобы её услышал сын. О чём разговаривала с ним? Да кто ж её знает…
Раджив стал Родькой (Родионом) — татарином его нарекли. А его матушку прозвали Интирой. Вот так, похоже, на Руси появилось новое и очень редкое имя — Родион. (Всё у нас от санскрита идет). Его мать недолго прожила в Твери. К ней сватались вдовцы, сватались ухари многолюбые, ну и что? Собрала она свои вещички и, несмотря на уговоры Родиона и Пелагеи, ушла вместе с родичами да друзьями Филимона в их очередное путешествие на поиски своего непутёвого мужа. Но это женская доля.
А вот что взять с мужиков? Умерли они, чтобы закончить мне эту никчёмную историю, не от старости или болезни. Фархад случайно оторвался от очередной слишком молодой жены и куда-то улетел, не приходя в себя от радости, раскинув руки, как крылья. Пыталась, пыталась допрыгнуть до него юная жена, но опоздала. Слишком долго с закрытыми глазами она лежала, чтобы прийти в себя от только что полученного ею наслаждения. Не уберегла свое счастье… За что её и съели остальные жены Фархада. (В прямом смысле, уважаемые читательницы).
Потомки же Филимона из поколения в поколение посещали и посещают грот-кухню с родовой реликвией — огромной оловянной сковородкой с вмятиной посередине, оставленной непутёвой физиономией их предка. Металл был мягким, горячим. Даже морщинки с лица и борода отпечатались на обратной стороне, что уж там говорить об остальном. Каждая волосинка с бороды отпечаталась… Во как сковородка раскалилась! Помимо этого горельефа на дне сковородки, есть в гроте и другие реликвии. В наскальных рисунках пещеры были подробно показаны все этапы этой трагедии. Предание сохранило имя убийцы — Тая-Нола. Неплохой была художницей… Но долго потом ещё она жила вместе со странной женой Белого Банги, появившейся незадолго до этой семейной драмы на острове на радость Белому Банге. Они после его смерти не враждовали. По вечерам эти две женщины разжигали костер на берегу острова и долго-долго вглядывались в океан, вспоминая про себя всё, что случилось хорошего с ними в этой жизни. Потом они возвращались в пещеру, укладывались спать и тихо, чтобы никто не услышал, рыдали в свои подушки. Именно эта трагедия привела общественную жизнь островов к матриархату.
P. S. Почти все «исследователи» в один голос сообщают, что на этом архипелаге живут удивительно дружелюбные аборигены. (Кто бы сомневался?) Однажды, совсем недавно, рыбаки с одного из островов поймали акулу. Распотрошили эту всеядную любительницу наживы и… передрались из-за нарушения философских парадигм бытия. (Не поделили между собой найденного клада в её желудке). Вмешались местные власти. Власти в смокингах, галстуках и юбках из перьев райских птиц, осмотрев трофеи — кинокамеру и фотоаппараты — призадумались. Так бы они сами всё присвоили себе, но… Но мировая дипломатия и членство архипелага в ООН обязывали ко многому, да и слухи с соседних островов об удачной и долголетней охоте на акул рыбаков другого племени настораживали… Там тоже не раз находили странные клады в желудках акул. Акулы, конечно, чаще попадали в улов рыбакам, но и не все рыбаки были удачливы.
