И потребовалась оккупация фашисткой Германией этих стран, чтобы русские эмигранты в Европе вздохнули полной грудью и с новыми надеждами стали ждать приглашения господствовать на родную землю, распятую свастикой. Их ненависть к новой России и преданность к вновь обретенным хозяевам неплохо оплачивалась властями Третьего рейха. И вскоре как-то незаметно материальное положение этих пресмыкающихся перед новыми господами русских аристократов и духовенства значительно улучшилось. Ведь состояние многих ныне неплохо живущих в Европе потомков этих эмигрантов было возрождено или основано заново благодаря сотрудничеству с оккупантами.

Ничему не учится «элита» России, из поколения в поколение испытывая терпение своего благодушного народа…

Утро голубело и искрилось неожиданностями предстоящих забот. День без всяких таких гороскопов норовил угодить обитателям планеты прекрасной погодой наступившей весны. Остальное будущее становилось совсем уже безалаберным, судя по ночному шастанью нового председателя колхоза к бабе Дуне за самогоном.

Весёлого матроса Тимоху односельчане признали сразу. Свой человек: на гармошке (прошу простить, на гармони) играет задористо, грамотный — даже писать и считать умеет на деревянных счётах. Эти счёты пожизненно были присвоены бывшим священником отцом Михаилом, а ныне колхозным активистом и бухгалтером-счетоводом Михайлом Опанасычем. Но матрос считался грамотнее даже без них — у него всегда концы с концами сходились, даже если на деле было совсем наоборот. А уж в речах и бдительности к врагам советской власти и вовсе был дока — комар носу не подточит!

А ведь, кажется, совсем недавно после очередного безвластия приезжало начальство района и собирало всех сельчан на сходку — колхоз организовывать заново. Начальство нагрянуло тогда спозаранок. Тёмные клубы облаков поздней осени давили всякие попытки рассвета дотянуться до людей. В усадьбе, разгулом гражданской войны чуть было не превращённой в руины, слегка, на скорую руку, подлатанной чем придётся и превращённой то ли в клуб, то ли в правление колхоза, неспешно собрались только активисты. Остальным колхозникам было некогда — дел было невпроворот. Активисты-мужики закурили самокрутки, благо приезжие не поскупились привезти бесплатные газеты, да и расселись кто на чём.

— Товарищи, — откашлявшись в руку, обратился к собранию приезжий из самого района какой-то там начальник. — Не везёт вам как-то с колхозом. Которого председателя вам за пять лет выбираем, а? Восьмого… Два председателя упились вусмерть. Трое сгинули, и каждый с колхозной кассой под мышкой. Найти пока не можем. Ещё один… Сами знаете — утонул с первым и последним трактором. А последний, так и вовсе с топором по кладбищу за бесами гонялся. Все кресты на могилках порубал. Лечим. Вот привезли вам ещё… Больше возить не будем. Не справится с вами — закроем ваш колхоз, а всех распределим по другим сёлам на исправление. Земли ваши поделим в районе, дома снесём.

Поднявшийся ропот собравшихся людей, до этого флегматично разглядывавших и обсуждавших фасоны одежды и сапог приехавшего начальства, оратор остановил, вытянув руку к столу-президиуму под кумачовыми транспарантами, и, дождавшись тишины, пригласил:

— Тимофей Иванович, покажись народу!

По его знаку из-за стола, покрытого алым сукном, встал и вышел к двум подвешенным к потолку коптящим керосиновым лампам рослый человек в кожаном пальто нараспашку и в тельняшке, проступавшей своими чёрными полосами сквозь грязно-белую рубашку.

— А чё показывать? Я всегда с народом! Будем, товарищи, за ум браться! Работа, и прежде всего, работа! Засучим рукава и вдарим, как следует, ударным трудом по проискам международного империализма! Вопросы будут? — по-военному кратко и доходчиво представился Тимофей Иванович.

— А гармошка у стола чья? — поинтересовалась одна из активисток и игриво правой рукой подправила почти что городскую прическу с кудряшками. (И как это она в таком-то чаду углядела музыкальный инструмент?)

— Вот вечно тебе, Глашка, больше всех надо! — зашипела на неё её подруга.

— Гармошка? Не-е, это — гармонь! Моя, — со всем своим уважением к красотке ответил бывший матрос.

— Вы, поди, и играть на ней умеете? — не унималась активистка, кокетливо расстреливая матроса глазками.

— Умеем, но после, после работы! Научу я вас культурно работать и культурно отдыхать! — пообещал по-революционному настроенный матрос.

— А покажь чичас, как надоть! — сощурив бесстыжие глаза, попросила Глашка.

Тимофей Иванович с недоумением повернулся к оратору.

— А давай, Тимофей Иванович, покажи людям! Мы тоже наслышаны о твоей игре. Порадуй людей, — согласился начальник, грязным платком вытирая лысину.

Тимофей Иванович никогда и ни кому не давал себя долго упрашивать: поднял гармонь из-под стола, надел на себя ремень от гармони, запрокинул голову назад и… рванул меха. Вот почему прибывший на спасение колхоза Тимофей Иваныч со своими шутками да прибаутками и гармонью сразу для всех стал своим — Тимохой. А для перезревших девок и для вдов героев гражданской войны — Тимошенькой. Судя по тому, как его представили, судьба его была ещё та подруга. Кем он только после гражданской войны не был. Был и руководителем хора старых большевиков, завхозом в цирке, гонял где-то басмачей, был даже директором рынка и завучем в школе.

А когда из окон во мглу осеннего утра пролился прыгающий свет от закачавшихся керосиновых ламп, сквозь стены правления стал пробиваться дробный звук от каблуков танцоров. Никто не выдержал мастерства гармониста — все, даже начальство, пустились в пляс. Проголосовали за него радостно и быстро. Накрыли в колхозной столовой столы для гостей и начальства из района, распелись до поздней ночи, передрались да не по одному разу и разошлись с верой в свое светлое будущее по домам.

Вот так бывший матрос Балтийского флота Спиридонов Тимофей и стал председателем одного из первых колхозов на Вологодчине. Время такое было — дел было много, а планов ещё больше. Ещё дымились угли Гражданской войны, а кушать всем захотелось по-новому — досыта. Образовали колхозы и завели для этого новую эпоху на деревне. Эпоха была непонятной для жителей сельской местности и даже как чужеродной. Больно уж была грамотной и требовательной. Точнее, власть от имени той самой эпохи требовала от всех грамотности и трудолюбия. Деревня иногда ощеривалась вилами и топорами из всех углов своих построек на новые и не совсем ей понятные законы и всегда за это слегка наказывалась властями. Вот так как-то незаметно, но навсегда оказалась российская деревня согласной к миру, надеясь, что в этот-то раз хоть выйдет что-то путное, что-то хорошее для неё…

На последние деньги колхоз прикупил патефон и целую этажерку грампластинок. (Ну, не всегда же гармонь терзать). С культурой в колхозе стало веселей. Тимоху, как это часто водилось в тогдашнее время, то забирали на повышение в район, то возвращали обратно, так как он иногда не справлялся с какими-то там новыми обязанностями. Причём забирали и возвращали его в любое время года, да не по одному разу. В его отсутствие село угрюмо и молча выполняло все планы по поставкам продовольствия стране, а при его возвращении веселилось от души среди нестройного рёва и мычания оголодавшей скотины.

Гриша Корзинкин закончил школу-семилетку в объятьях разбитной и симпатичной Нюши — молоденькой вдовы героя Гражданской войны — в сарае за зданием школы, где она как помощница председателя колхоза вручила ему справку об окончании школы с отличием без всяких церемоний. Женщина с непривычным ему обаянием и, ну, разве что со знакомым перегаром, развеяла все его детские глупости о взрослой жизни и о своих теперь уж состоявшихся мужских обязанностях перед родиной.

Когда наутро Гриша, как и все взрослые, попытался поработать в поле (начало лета!), ему пришлось столкнутся с пошлостью бренного мира — привычным образом распоряжения Тимохи сорвали все благие намерения у односельчан. Вопреки здравому смыслу началось бестолковое и весёлое праздношатание и славословия в честь выпускников школы. Мужики нашли утешение в самогонке, бабы и девки завизжали и передрались от безделья, дети радостно и с грязными соплями устроили кутерьму возле пруда за околицей. Обычный трудовой день при Тимохе.