…Долго ли, скоро ли, но однажды по Волхову, сделав немалый круг по рекам и озерам, а то и по болотам от греха подальше, дошли новгородцы до родного города. И вскоре потащились по деревянным мостовым телеги с награбленной добычей от берегов варяжских.

— А ну стойте! Как это, как это? — выросли, как из-под земли, перед вернувшейся дружиной мытники. — Это что такое? А пошлины, налоги — кто платить будет?! У вас же долгов ещё с прошлого раза немерено осталось! Совесть надо иметь!

Добычу сразу же окружили ростовщики, купцы, попы и прочий мелкий торговый сброд. Тут же начался торг. Деньги, вырученные от продажи трофеев, передавали мытникам в счёт налогов и долгов дружинников. Вырученных денег опять почему-то не хватило на всё…

— Ну ладно, подумаешь — добыча. Главное, что живёхонькие, главное, что здоровые вернулись! — причитала возле кормчего Филата его баба, тоскливо посматривая на эту неправедную тяжбу. Так всегда было. Цену на добычу богатые горожане в Новгороде назначали сами себе такую, чтобы не только деньги на что нужное у них всегда оставались, но чтобы ещё и товар у них из-под носа не разошёлся по домам этих бродяг. Потому обычно и законы на вече в свою пользу принимали, и цены меняли на ходу, всё делали так, чтобы эти босяки ненароком не выплатили все свои долги.

После таких расчётов почему-то долг и правда со временем опять незаметно возвращался к прежней величине, а потом ещё и рос под проценты.

Собравшись в круг после уплаты всех пошлин и мзды, мужики новгородские покряхтели да и засобирались по домам — завтра поутру, как и было принято решение на этом кругу, им снова надо было уходить в поход за новой добычей. Лихое счастье всегда копейку стоило, а то и вовсе долгами оборачивалось.

А эсты, вернувшись домой ни с чем после набега на викингов, увидели разорение полное своих поселений и обрадованных чем-то своих женщин. Через девять месяцев эсты стали ещё более задумчивым народом и более медлительным. И так из века в век замедлялось их сознание в своём развитии и росла, и запоминалась очередная их обида на славян.

А что новгородцы? А ничего… По моему наблюдению, если у народа какого края нет даровитых мастеров, то эта земля почти что бесплодна. У новгородцев были купцы, были священники, но не было мастеров. Даже храмы свои они звали строить псковских каменщиков да ярославских плотников. И никаких тебе народных промыслов — одним словом, купеческая благодать — купить-продать!

Есть странные города на земле. Ещё не построившись толком, ещё не став прибежищем наук и ремесел, искусств, поселения обзаводятся опытом и знаниями о жизни и смерти настолько, что становятся строителями других городов и даже государств. Ну, пахали бы, сеяли бы, собирали урожай, занимались бы ещё чем-нибудь и размножались, били бы горшки и тут же лепили бы из этих осколков божественность бытия своего захолустья… Так нет, начинают притягивать к себе другие поселения и странствующие племена. Но неизбежно даже в таких случаях логика бытия рано или поздно возвращает такие города к образцовому порядку законов истории.

И возникает тогда вначале вдруг какая-то суета вокруг обычных дел, возникают события, невозможные для простых хлебопашцев или кочевников, и, отыскивая загадку цели своей жизни, вдруг проявляются те люди, которых на небесах перед их рождением наделяют талантами. И в поселениях появляются не просто гончары, а кудесники, не просто кузнецы, а волшебники и маги огня и металла, не просто каменщики, а скульпторы, не просто менялы и торговцы, а геометры и философы.

Можно просто удивиться этому, но представьте себе, как, увидев, рассмотрев свои отражения в зеркалах письменности, изобретенных слепым Гомером, боги с разных горных вершин — с Олимпа, Альп, Гималаев, Тибета — расплакались от обиды и зависти? Тогда становится радостно за людей. А боги? Боги мучились долго вопросами: как, как эти смертные писаки, как они угадали их настоящие черты, характеры, разглядели, не видя вживую, их физиономии? Ответ пришёл не сразу. Но богам было не суждено понять его и тем более принять. Не хватило того единственного слова в ответе — фантазия! Да, боги, лишенные этого клада человеческого ума, не способны долго существовать. Для их долголетия требуется наша и только наша человеческая фантазия. Пришлось многим им расставаться с властью и уступать свои места другим выдумкам фантазий простых смертных. Так и живём, беспрестанно меняя своих кумиров и идолов. Но с чего всё начиналось?

…На всём пространстве северных морей объявились вольные люди, не признававшие неволю. Им, прямым потомкам первых людей, было чуждо рабство. Но надо было как-то объяснить свое существование в этом непонятном мире. И люди разделились на верующих и на… не очень верующих.

— Нет, ты — безбожник! Как можно сомневаться в силе Божьей?

— А я разве сомневаюсь в этой силе? Только я называю это силами природы, которыми разрешает людям пользоваться Бог.

Два припозднившихся прохожих спорили, никак не внимая окрикам ночных дозоров.

— «Гипо» — лошадь, а Гиппократ? Лошадь… с чем? Сивый мерин или кобыла? Один из царей города Кумы был Гиппокл — сын лошади. Ох, у нас и медицина! Клятва Гиппократа, говорите? Клятва сивой кобылы, как шутят славяне, или мерина? Бедная медицина! Так она никогда наукой не станет. Но это просто шутка, а вот…

Тут их остановили уже не окриками, а пинками и тычками алебард. Главный дозора, пузатый горожанин в тесных доспехах, призвал гуляк к порядку:

— Ну, вы, пьяницы, враг, может быть, уже рядом с городом, а вы… вы…

— Это ваши враги, вы и разбирайтесь! — пьяно улыбнувшись в свете факелов, прервал его один из спорщиков. — А нам для нашей жажды не хватает пока женщин и вина! Может, вы за женщин собираетесь сойти?

— Так, болтун, пойдёшь с нами!

— Я тоже с вами! — невозмутимо пробасил спутник остряка.

— Мартин, передашь Мирону, что отец требует его к себе! — пьяно улыбаясь, похлопал по плечу собутыльника остряк, обидевший главного дозорного.

— Нет, Курт, я с тобой! — гулко откашлялся Мартин и обнял за плечи друга. Вес двух собутыльников в итоге повисших на дозорном привел последнего к позорному падению.

— Не буду спорить, но мне так не хочется домой — меня там выпорют сильнее, чем в ночном дозоре… Пожалей мою задницу! — барахтаясь в объятьях дозорного, воскликнул Мартин.

Стражники дозора, сопя и переругиваясь с гуляками, помогли всем встать из вонючей жижи городской улицы. Брань и вонь улицы были так прекрасны своей свободой от власти средневековых болванов и насильников в рыцарских доспехах, что была тогда рождена поговорка средневековой Европы: воздух города делает свободным человеком любого, даже чистюлю.

Утро на улицах Любека окуталось в длинные непроницаемые одеяния тумана. На стенах возникли одеяния из бесцветной росы… Город своей неуютной сыростью пробуждал и поторапливал горожан достойно и выгодно провести ещё один день в своей истории.

— Кто здесь Мирон? Гость из Новгорода… — прервал полусонный гул просыпающихся людей в пакгаузе чей-то хриплый голос. (Не только купцы Ганзейского союза были вынуждены по выгоде своей знать многие языки, но и жители городов этого союза).

— Опять? Ну, что ещё? — невозмутимо, но всё-таки с лёгкой досадой ответил Мирон, человек крупного телосложения, отдыхавший на мешках с мукой. Он встал и направился к выходу из амбара. Там его ждали несколько людей атлетического телосложения. Они хаотично стали поколачивать какими-то деревянными колотушками в свои казенные щиты. Выглядели они очень внушительно при свете сумрачного утра возле дымящихся, гаснущих смоляных факелов. Некоторые из них превосходили по размерам внушительные статуи римских спортсменов, скупленных любекцами по случаю задёшево на просторах бывшей Римской империи у обнищавших граждан многочисленных италийских республик…

— Ты Мирон? — спросил один из атлетов и, не дожидаясь ответа, взмахнул могучим кулаком в сторону лица Мирона. Мирону сподобилось вовремя увернуться и ударить что есть силы по носу атлета своим пудовым кулаком. На него навалились остальные, но у Мирона в таких случаях был особый секрет: он резко нагнулся, кулаком ударил в пах одного из стражников и тут же другой рукой, резко выпрямишись, чуть было не оторвал у другого слегка подорванное ухо.