Он встал, не обращая никакого внимания на их вопли и стоны, и подошёл к своим телегам.

К нему со стороны подошёл человек в камзоле с пышной рыжей бородой и с медной бляхой смотрителя цеха купцов на груди в сопровождении коренастого спутника:

— Скажи правду, Якоб, кто принимал эти бочки с мёдом? — не обращая внимания на пострадавших и не здороваясь, громко спросил у смотрителя спутник.

— Я, в присутствии сборщика налогов, господин Густав.

— И что там оказалось? — как можно спокойней поинтересовался купец.

— Бочки с песком и камнями…

— Чево? Какой ещё такой Якоб? Какие бочки? А-а, мои из Новгорода? — слегка растерянно произнёс Мирон, оглядываясь по сторонам.

— Да, вот те! — кивнул в сторону пакгауза Густав. — Из Ярославля они, судя по клеймам, но грузили их и в правду в Новгороде… Чьи это печати? — еле сдерживая гнев, выдохнул купец.

— Чёрт, мои… А что это получилось? — нахмурился Мирон, подойдя к выстроенным в два ряда бочкам у входа в пакгауз. — Чёрт, моя печать! Нет, ну это точно мои. Я ещё столько воска на печати потратил, как никогда не тратил. — Он ещё раз осмотрел печать и пожал плечами, оглядываясь по сторонам. — Чем недоволен-то? Всё здесь…

— Нет, посмотрите на него, люди! Он насмехается над нами! Давай в суд! — затрясся от злобы собеседник.

— А это ещё зачем? — искренне удивился Мирон.

— А ты открой бочку, — указал купец на бочку, еле сдерживаясь от возмущения.

Мирон взял лежавший рядом с бочкой топор и выбил верхний обруч, затем топором приподнял крышку и остолбенело замер. Потом обернулся, пытаясь что-то сказать, и ещё больше удивился, заметив ещё несколько уже вскрытых бочек.

— Это… Песок это… речной, кажется. Густав, а мёд где?

— Откуда мне знать? — развел руками купец. — Это ты должен был мне, мне за мои деньги доставить мёд! Я тебе сына дал для этого. И он ничего не знает, как и ты! Так получается? Сколько вы там пьянствовали? Бури, говорите, колдуньи и черти вас в дорогу не пускали? Ты мне ещё и сына спаивал! Славянин чёртов!

— Подожди… Ну, да, выпили немного… — виновато вздохнул Мирон.

— Немного? А мёд где? — посмотрел вконец огорченный купец на растерянного новгородца.

— А я знаю? Что мне с этим песком и с булыжниками делать? — похлопал рукой по бочке Мирон.

— А мне что делать? Отдай мне деньги… Хотя бы то, что брал с моим сыном для ваших затей.

— Тоска… — только что и смог сказать Мирон и оперся могучими руками о края бочки.

Со времени разрушения Вавилонской башни, когда народы перестали понимать друг друга, только купцы не считали чем-то для себя зазорным познавать языки тех народов, с кем приходилось вести торговые дела. Потому зачастую собеседники не тратились на всякого рода толмачей-переводчиков. Иногда они сами так владели языками для большей торговой прибыли, что норовили даже родственными связями обзавестись с нужными им народами, а то и попросту перенимали их обычаи и нравы, смущая этим свойством своих соплеменников.

В городском суде дело застопорилось. Свидетели сами во всём запутались и разделились поровну: одни за Густава, другие на стороне Мирона — и дело было отложено на три дня. Ожидали очередных купцов из Великого Новгорода. Может, они помогли бы пролить свет на это запутанное дело? Вскоре прибыли долгожданные свидетели. Много Мирон удивительного узнал о себе за время сидения в городской тюрьме — как назло этими торговыми гостями оказались его давние недруги. Город обрастал, как паутиной, слухами и домыслами, в которых завязла истина.

…Вопли запозднившихся горожан, попавших под выбросы ночных горшков ленивых жителей, постепенно угасали в свете намечавшегося утреннего праздника правосудия. На улице недалеко от тюрьмы кто-то распахнул ставни на втором этаже и выплеснул содержимое ночного горшка на прохожего.

— Доброе утро, фрау Хельга! — поприветствовал женщину в окне прохожий, стряхивая с широкополой шляпы едко пахучие экскременты.

— А-а, герр Шикльгрубер, доброго и вам утра! — приветливо отозвалась женщина, не смущаясь своего поступка.

— Я вижу, что у вашего мужа несварение желудка? — спросил прохожий, показывая ей свою испачканную шляпу.

— Да, у Адольфа уже неделю как понос… — кокетливо заулыбалась фрау Хельга.

— Да благословит святой Яков желудок вашего мужа! Долго что-то… болеет.

— Амен, герр Шикльгрубер. А нет ли у вас ещё тех колбасок, от которых мой Адольф так страдает?

— А вам зачем? — поинтересовался прохожий.

— Ко мне свекровь переезжает жить…

— Для неё я из-под земли достану ещё более вкусные колбаски… Только когда вы всё же собираетесь стать вдовой?

— Думаю, что совсем недолго осталось… С пару дюжин горшков.

— Фрау Хельга, но жить мы будем у меня… — строгим тоном предупредил прохожий и двинулся дальше по своим делам.

— Как скажете, герр Шикльгрубер, — счастливо улыбаясь, фрау Хельга выплеснула вслед будущему мужу содержимое ещё одного горшка.

Беспечные люди в мире всякой заразы…

Чуткий сон Мирона был оборван этими громкими голосами с улицы. Он растолкал спящих сокамерников и встал с деревянного пола. В коридоре послышался шум множества шагов. Загремел засов, пробуждая жильцов камеры, и в неё вошла группа охраны. Мирона выволокли из долговой части городской тюрьмы и облили холодной грязной водой из ушата. Справиться с десятком служителей закона даже высшим силам не под силу.

— Что творите, христиане? — едва отхлебавшись от воды и с трудом продышавшись, воскликнул новгородский купец.

— Заткнись, безбожник! — рявкнул подошедший городской палач с подручным, предвкушая чаевые после суда за свою работу. Да и к одежде Мирона уже успели прицениться евреи. Ну, обычай такой был у всех народов во все тогдашние времена — палачу доставалось всё от казнённого преступника: кошелек, одежда, обувь. А если по воровскому делу, то часть от суммы выкупа и штрафа. Палач ещё не знал приговора, но земляки Мирона так постарались оговорить непутёвого купца не только на суде, но и среди торговцев города, что только молитва самой Богородицы к людям могла его спасти.

— Но-но, не замай! — взмахнул связанными руками Мирон и свалил с ног дородного палача и его подручного. — Сам пойду…

Отлетевшие по сторонам от его правоты слуги правосудия не стали возражать. Суд состоялся быстро. Мирона для начала приговорили к плетям и к выплате стоимости утраченного мёда. А уж после решили провести основное следствие и окончательно решить его судьбу. Языки у земляков Мирона были неугомонны. Но приговор не был сразу оглашен и приведен в исполнение. Его повели вначале в тюрьму, чтобы подготовить к порке на ярмарочной площади на следующий день. Дел и без того в суде было много. Да и судье с палачом требовалось отобедать — время наступало такое. Затем, после обеда, сыто рыгая, правосудие нашло себе более интересные занятия — злоключения симпатичной ведьмы-кухарки, отказавшейся блудить со своим хозяином.

Её хозяин тем не менее умудрился подцепить дурную болезнь от языческой богини Венеры. Преступление кухарки-ведьмы было налицо. Но были смягчающие её вину обстоятельства: изумительная фигура и чарующее личико, признанное инквизиторами источником колдовских чар. А множество женщин — жен тех мужей, потерявших головы из-за красотки-ведьмы, — рвали и метали пороки этой недотроги, как драгоценный душистый перец из Индии перед городским судом. Судья с добровольными помощниками чихал, глаза у всех невольно, но сентиментально слезились, и крепло в них мужское начало как основа всеобщей бдительной нравственности. Многие из свидетельниц тут же, во время многочисленных кратких перерывов, в отдельных помещениях проводили следственные эксперименты со служителями правосудия в разных позах. Судья, кряхтя от удовольствия, слезал с очередной жертвы этой самой ведьмы и, надевая свои чулки с буфами, клятвенно подтверждал, что ведьма она! Вот эта самая обвиняемая. Ведьма и всё тут! Да ещё такая бесстыжая. А вот свидетельницы — просто ангелы, правда, с кобыльими замашками. Люди (вечные бездельники, завсегдатаи различных сборищ) подтвердили, что свидетельницы, а всех они знают только с хорошей стороны, вот эти их соседки и знакомые и вправду просто ангелы во плоти, а вот их обидчица — ведьма!