— Да, женщины… Ещё раз говорю: согласен, ведьма она… — выдавил ещё раз из себя судья и тут же обмолвился: — Судья вообще-то я, один… А вы как бы, если мне не изменяет память, мои помощники! Так, что здесь происходит? Кто это? — указал судья своим добровольным помощникам на неразбериху в тёмном углу суда, где происходило что-то непонятное.

— Ваша честь, это следственный эксперимент! Прокурор собственноручно проводит. Никому не доверяет…

— Что-о-о?

— Всё уже совершилось… — удрученно ответил секретарь суда, разбираясь в том, где ещё годные к использованию для протоколов гусиные перья, а где уже так подпорченные, что и для учеников в школе не сгодятся.

Судья подошёл к барахтавшемуся в углу человеку. Что там шевелилось под ним на полу, было не разглядеть. Зал городского суда был очень тёмным, и шесть высоких стрельчатых окон с закопчёнными стеклами выглядели тусклыми пятнами на толстых стенах.

— Я хочу знать, что это происходит? Что вы тут все делаете с этой женщиной?

— Я не просто какая-то там женщина. Я теперь самая правдивая на свете свидетельница. Меня все знают. Я Гертруда, жена трактирщика, — хихикая, отозвалась из-под прокурора очередная свидетельница на бормотание уставшего от всех этих следственных экспериментов судьи.

— Да ведьма она, ведьма! А ты просто свидетельница! Честная служанка правосудия и законов Божьих! — вразнобой согласились очевидцы, но пока что ещё не свидетели. (Повторю ещё раз: ну, так себе, без клятвы на Библии, без записи секретарем в протоколе… Ну, горожане, зеваки, одним словом.) В те времена самым обычным приговором для слишком красивой женщины было одно — аутодафе — сожжение заживо на костре.

Если кому-то покажется немыслимой фантазия автора, обратитесь к запискам Микеланджело Буонаротти. Да-да, к тому самому. Он вам напомнит, что творилось в самых тёмных уголках собора Святого Петра в Ватикане. Что там вытворяли священники, монахини и прихожане с прихожанками… А чем зал этого суда был хуже или лучше? Эх, и времена тогда были и нравы…

Взял слово и пришлый монах, держа под руку шатающегося и мучающегося икотой каноника церкви Святой Анны:

— Я со своими братьями во Христе сам вчера в тюрьме уговаривал обвиняемую покаяться, помочь нам изгнать из неё беса. Видели бы вы все, как силен в ней дьявол. Нас было пять братьев, и мы не сумели её одолеть. Двум нашим братьям она чуть не выколола глаза, меня так ударила в пах ногой, что от боли я сам чуть не отдал Богу душу. Несомненна её связь с дьяволом — он всегда даёт мнимое обличие красоты женщинам, дабы скрыть за таким обликом свои мерзопакостные затеи. Мнение церкви одно: она достойна только смерти без пролития крови — аутодафе!

Оглашая свое мнение, он неотрывно разглядывал Гертруду. Каноник в конце такой важной речи свалился, успев облобызать плохо выбритые щеки оратора; прихожане, отталкивая друг друга, бросились его поднимать, судья развел руки, соглашаясь с вердиктом церкви. Гертруда в смятении от такого горящего взгляда монаха попросилась вернуться в свой трактир.

Из-за такого сложного, важного случая окончательное решение по славянину и намечавшуюся порку чуть было не отложили на неопределенное время. (Такое часто бывает и сейчас, и люди, бывает, месяцами, годами ждут приговоров суда). Но Густав как потерпевший не поскупился на обещания судье, чем и избавил Мирона от неопределенности судьбы. А чтобы Мирон не скучал в ожидании своей участи, поселили его ещё на одну ночь рядом с несчастными, уже побывавшими в руках правосудия, в камере для разговоров начистоту, в просторечии прозванной камерой для пыток. А новая для Мирона камера была уже камерой смертников, которую особо рьяно охраняли избранные на то в городском совете из образцовых горожан тюремщики.

Гертруда с трудом отбилась от шалопая — монаха-францисканца, но выглядело всё легко и изящно. И, чтобы позже избежать обвинения в колдовстве и казни на костре, предложила ему кучу удовольствий с друзьями после порки славянина и казни ведьмы, ну, а пока что целую бочку вина и огромный кусок зажаренного недавно на вертеле барашка. Затем, оправив растрёпанные волосы и порванную юбку, она выскочила на улицу. Заметавшись по улице, она быстро и неосознанно попыталась спрятаться от необузданных прихотей монаха между длинных рядов разных по величине бочек. Монаху, как и всей пресвятой церкви, ждать в раю того удовольствия, которое в земной жизни признается грехом, как-то не очень хотелось…

Францисканец не унимался: обещания девушки он принял как должное, но увиденные им в пылу борьбы с дьяволом голые груди Гертруды, да ещё с такими бесстыжими сосками, оказались для него выше всяких догм Священного Писания. Гертруда заметалась между этими многоярусными рядами бочек, как русалка в трюме пиратского корабля — и никаких вроде следов после себя не оставила. Но не тут-то было… Разгоряченный инквизитор забежал в эти тоннели бочек и, задрав на себе сутану и помедлив, скинул башмаки. На цыпочках, держа в зубах край сутаны, а в левой руке башмаки, он мычал и пристально вглядывался в тени и потому как-то слишком быстро обнаружил искомую жертву. Девушка немного повизжала и как бы посопротивлялась, но католическое воспитание в ней взяло верх: права инквизиции на женские прелести восторжествовали, как всегда… Восторгу монаха не было предела: он сопел, взвизгивал, извивался на почти голом женском теле и орал иногда во тьму случайные слова из каких-то молитв. Гертруда, потеряв всякие остатки воли и благочестия, в долгу не осталась — стало непонятно, кто кого бесчестил?

Всё это в средневековом городишке Любеке без внимания не осталось. Ночной дозор горожан ринулся было с алебардами наперевес в защиту девичьей чести, но количество выпитого пива и глинтвейна в желудках доблестных стражей городского порядка превысило нужную храбрость святого католического воинства перед призраками ночи. А они, они всё-таки христиане, а не язычники какие, чтобы в ночи буйствовать и воевать с демоном с сутаной в зубах и без исподнего. Дозор поспешно и очень резво, но достаточно, честное слово, быстро, чтобы оставаться храбрыми солдатами, покинул место происшествия. В тюрьме им под опеку передали русского узника и, придирчиво оглядев своего подопечного, стражники пришли к мнению, что нужно вести себя с таким богатырем как можно более осмотрительно.

Мирон осмотрелся и с безнадёжным выражением лица шагнул в городской туман. Воняло и испарялось в летней ночи всё, что после опытом и привычками складывалось в высокую европейскую культуру. Стражники зевали и слегка подгоняли арестанта. Им хотелось поскорее сдать обвиняемого палачу и раствориться в зловонных покоях собственных жилищ. Тем более, что судя по тому, как уже рассвело, им было пора заканчивать свою ночную службу. Но надо было закончить последнее дело — довести обвиняемого до здания суда. Идти до неё всего-то ничего. А там, передав его в руки правосудия и судебной охраны, уйти на заслуженный дневной отдых.

Идя вдоль странных городских сооружений, Мирон вдруг обратил внимание на свои злополучные бочки. Он замедлил шаг и всмотрелся в несколько оброненных бочек, разбитых почти вдребезги во время любовных утех монаха и трактирщицы. И его вдруг осенило:

— Да-а, как же это я мог забыть, а?!

С каждым шагом он всё пристальней, ошеломленней вглядывался в груды рассыпанного речного песка и гальки из разломившихся бочек и всё больше и больше начинал спотыкаться без видимых причин. Перед его глазами вспыхивали странные искорки света в горках мусора, рассыпавшегося из разбитых и полуопустошённых бочек с клеймом его товара. Он нагнулся и спокойно подобрал целую горсть еле заметных сверкающих горошин вместе с песком и камушками. Стражники не мешали — они, скорее всего, и не заметили действий своего подопечного. Их внимание снова привлекла ещё продолжавшаяся любовная сцена. Мирон сам отвлек своих конвоиров от их полудетского любопытства к чужим проступкам:

— Грех великий за священником во время исповеди проститутки подглядывать! Вы что, в ад за ней хотите?