— Подожди, не горячись… — уныло прервал его собеседник. — Всё же наверху не одни же дураки сидят. Может, так задумано — нас ведь вряд ли в эти детали посвятят. Замысел, может, такой, а мы тут умничаем…

— Да нет, при Сталине по-другому б организовали. Делегации только по спискам от компартий были бы. Золотую молодёжь и на порог бы сюда не пустили! А тут? И, поверь, если бы приехали голодранцы, то стыдобы этой не было бы… — показав рукой на стопку бумаг, вздохнул худой. — Зачем столичным барыням московским голозадые иноземцы? Они наших-то голозадых передовиков производства терпеть не в силах, а тут ещё и приблудных…

— Ну, то при Сталине. А сейчас мы кто? Комитет госбезопасности при Совете министров и точка. Сколько таких комитетов? Комитет по радиотелевещанию, Комитет по международным Ленинским премиям, Госкомстат, Комитет по физической культуре и спорту… Мать твою, да сколько их развелось? — заёрзал в кресле толстый.

— Ты ещё комиссии перечисли… И все при Совете министров. И у всех равные права и статус.

— Какая страна — такая и безопасность… — шумно вздохнул толстый.

Собеседники рассеянно уставились на листы донесений. В тишине кабинета пробили куранты напольных часов. Время неумолимо и безжалостно наносило хлам и мусор на память великих дел недавнего прошлого…

…А фестиваль продолжался. Чтобы не портить светлый образ страны, заранее были переловлены все карманники и прочие уголовники — и никаких таких решений суда по каждому аресту. Так, на всякий случай пересажали по камерам будущую элиту будущей страны. Москва хорошела даже со смятыми по ночам клумбами цветов, с разбросанными, поваленными тогда же лавочками в скверах, все закоулки города пестрели от потерянных накануне женских трусов. Но зато было по-праздничному шумно, многолюдно, весело. Лишь поздним вечером добропорядочные, уставшие, но очень довольные праздником горожане заполняли светом бесчисленных окон дома огромного города и только редкие, запоздавшие прохожие на ночных улицах испуганно, но привычно шарахались от громких стонов и женских визгов, доносившихся отовсюду, из всех тёмных укромных углов.

Обессиленные от неимоверных половых потребностей москвичек иностранцы пытались спрятаться от них за спины милиционеров и кагэбэшников, но не тут-то было! Нет такой силы на свете, которая бы остановила москвичку при виде иностранного мужского достоинства!

В ЦРУ с восторгом читали отчёты своей агентуры из осаждённой свободным миром вражеской столицы. Свершилось! И не нужно никаких изощрённых, головоломных тайных операций — русские сами сделали то, до чего их умнейшие, опытнейшие аналитики ни за что бы не додумались! Самая грандиозная победа среди тайных операций холодной войны была преподнесена Западу в самоубийственном экстазе несговорчивым, но глупым врагом — Никитой Сергеевичем Хрущёвым. Именно от того фестиваля и нужно вести отсчёт предсмертного периода страны. В череде бесчисленных его личных — Никиты Сергеевича Хрущёва — достижений в борьбе против ненавистной ему советской страны Всемирный фестиваль молодёжи и студенчества занимает особое место. Это кульминация его подлости и глупости. А потом появились дети карнавала. У многих из них были даже официальные советские отцы, правда, были они, как есть — с зарослями рогов на головах.

…Раскинув руки навстречу набегающему ветру, москвички неслись к неграм и арабам. Те из них, кому обитатели пальм или пустынь не доставались, довольствовались иностранцами поплоше. Спустя много лет кто-то из тогдашних гостей фестиваля, вспомнив московских своих подружек, повторил это в сценарии фильма про тонущий корабль в Атлантике — какой жалкий плагиат!

Весна или, как говорят здесь, бахар… Предрассветные звёзды молчаливо и как-то по-особенному грустно исчезают одна за другой в рассветающей дымке нового дня. Над Кировабадом, городом древним и потому не особенно жалующим суету, присущую городам помоложе, заиграли лучи ещё не видимого солнца. Они отражались от срезанной когда-то землетрясением верхушки Кяпаза и проникали в сумеречные, извилистые улицы города еле уловимой, полупрозрачной, воздушной тканью. Этими оттенками света ткань, сотканная, казалось, не только из воздуха, но и из бесчисленных легенд и сказок Востока, укрывала от чужих глаз дороги влюблённых. На улицах, свежих от столь непривычных, редких и случайных весенних заморозков, нет, да и не может быть шальных или заблудившихся прохожих. Всё только готовится проснуться и не торопясь приступить к соблюдению обычаев и приличий, прошедших испытание веками…

Фирюддин, балагур и казнённый людским пренебрежением лентяй с перевязанной щекой и вспухшими от бессонницы глазами, пошатываясь от боли, боясь дотронуться рукой до челюсти, тихонечко подвывал и косил озлобленным взглядом на облезлого подслеповатого пса Агдаша. Пёс по-своему понимал хозяина и завывания человека посчитал для себя вызовом. Точнее, приглашением к соревнованию по вокалу. Агдаш по части вытья в эту ночь явно превзошёл хозяина. Последний, оценив преимущество собачьего горла, только и находил в себе силы обещать этому ненормальному старому псу очередные и более утончённые кары, выдаваемые им за кары самого Аллаха! Агдаш, не знакомый с зубными болями человека, вертелся на цепи перед будкой и чего-то явно ждал. (Столько сладостей, сколько поедает человек в дни Новруз-Байрама, не в состоянии осилить даже свинья — животное, проклятое Кораном, и которое, как утверждают люди сведущие и бывалые, ест всё подряд, и шайтан его знает, сколько!)

Пёс миролюбиво посматривал в сторону хозяина и за столь трудную и шумную, но достойно проведённую ночь ждал, по всей видимости, награды в виде солидной, сахарной, желательно, бараньей косточки. Фирюддин, отчаявшись на понимание псом мусульманских проклятий, показывал ему фигуру из трёх пальцев — кукиш, который он неплохо выучил, как складывать, ещё со времён своей службы в строительных войсках. Там его выучили не только этому, но и искусно прятаться от всяческих неприятностей и ненужной работы, потому он и вспоминал аскеррий (как тут говорят) с особенной теплотой.

Агдаш, брезгливо уступив дорогу кошке с котятами, понуро поплёлся в свою конуру — хозяин был не просто бестолков, а невероятно глуп и жаден. Агдаш, как и хозяин, прослыл среди своих собратьев настоящим тямбялом[2], но очень при этом сведущим в вопросах городских помоек. Хозяину в этих делах было далеко до своего пса, но район Кировабада, называвшийся Бахманляром, в просторечии Бахманом, не мог и дня прожить без очередных беспрерывных приключений своего Фирюддина — тамбяла. Иначе и день пропадал зря, если Фирюддин не веселил очередной непутёвой выходкой всю округу.

Так и сейчас он, не на шутку измучившись с зубами, не столько собирался их лечить, сколько собирался отомстить соседям, накормившим его чересчур сытно пахлавой и щербетом. В этом, просидев всю ночь с Агдашем, как он мог убедиться без всяких доказательств, просматривался злой умысел лицемерных соседей. В мозгах Фирюддина никогда не было злобы, просто жизнь воспринималась им как борьба запретов и шуток, и всё, что оборачивалось для него злом, всегда объяснялось каким-нибудь запретом, а то, что умножало его весёлость, связывалось с шуткой, подаренной ему и окружающим то ли жизнью, то ли Аллахом. Как бы то ни было, но сейчас жизнь была для него гoршe оплеухи вечного врага — Исмаила. Его он даже как и простил бы, попадись он под руку, занятую увесистым камнем или не менее увесистой дубиной… Было больно…

За забором, примыкавшим к развалюхе Фирюддина, послышался приглушённый мужской голос, и в ответ звенящими осколками утренних лучей рассыпался еле слышно девичий смех. Фирюддин даже и не заметил, когда это у него прошла боль — всё в нём напряглось и вдруг замерло в смутном ожидании нового приключения. Сомнения исчезли вместе с болью — за забором прощались влюбленные!