Какой-то парень в тени ветвей хурмы с набухающими почками прижимал к себе тонкую девичью фигурку. Парень, как ни силился рассмотреть Фирюддин, остался неузнанным, а вот девушка… Её Фюрюддин мог узнать и среди всех девушек земли: не раз и не два она снилась ему самому в бесстыжих холостяцких снах — Наргиз! Девушка, при виде которой у всех мужчин любого возраста подгибались колени, заворачивались шеи вслед ей и терялся дар речи.

Угораздило же Фирюддину оказаться соседом Сабир-даи, отца Наргиз — сурового и беспощадного к людским порокам, истинного мусульманина, наплевавшего на все ограничения советской действительности. Фирюддин медленно, как и полагается совсем уж здоровому мужчине (только что выздоровевшему), поплёлся в дом. Там без всяких объяснений горемычным домочадцам, вместе с ним с трудом пережившим эту ночь, плюхнулся на ковёр, разостланный на земляном полу, и замер в ожидании завтрака в позе новообращённого мусульманина: согнутые колени под собой, с выпученными глазами от осознания важности произошедшего события.

После завтрака (мотал пендира со сладким чаем и лавашом), даже не заметив исчезновения не без помощи самого маленького и наглого племянника остатков сыра и сахара, рассеянно встал и, пробормотав: «Ну и мерзавка! А строит из себя невесть что… Недотрога… Шлюха последняя, а всё туда же метит!», пошёл одеваться. Как обычно, надел костюм, кепку и шарф — предмет зависти других, таких же, как он, лоботрясов, доставшийся ему по случаю от какого-то пьяного русского офицера из многочисленного гарнизона города тогда ещё единой страны. По пути ему, как обычно, пришлось раздать несколько подзатыльников многочисленной многодетной родне и недобрым словом помянуть плодовитость повзрослевших (шайтан теперь только знает, сколько их на самом деле) братьев и сестёр.

Он прошёл через несколько улиц в сторону реки, делящей город почему-то на три половины: Алюминийстрой, Армянская часть и — да-да, сам город, который делился уже на кварталы и микрорайоны. (Ну, кто его знает, как это может быть, но, нравится это или нет кому, в Кировабаде даже побольше половинок. Попробуйте сказать только кому из местных, что тот живёт в меньшем, чем половина, кусочке города!) Фирюддин увидел своего… ну не так чтобы заклятого врага, а кумира среди врагов — Исмаила! А Исмаил… (Ну, тут у всех так: кто-то кому-то обязательно приходится родственником. А если и Адама с Евой вспомнить — нет, это уж слишком будет. Когда это мусульмане были родственниками и христиан, и евреев?) Исмаил был настоящим родственником, пусть и очень дальним, самому Сабир-даи!

Фирюддин с независимым видом приблизился к огромной туше соседа и, достав сигарету, стал прикуривать от спички, зажжённой о подошву своего сшитого на заказ полуботинка. Исмаил покосился на него и сплюнул на землю. Из распахнутых ворот выкатилась машина «ГАЗ-21», особо ценимая на всём южном пространстве бывшего Союза. За рулем «Волги» сидел младший брат Исмаила — Октай. Исмаил, влюблённо глядя на свою машину, просто забыл о существовании такого… даже не знаю, как и назвать скромное существо с разинутым ртом и с сигаретой в руках, наблюдавшее за священнодействием владельца автомашины. Да, два брата друг друга стоили. Фирюддин на деле признавал, что Октай — ещё более наглый выродок, чем Исмаил, но пока не такой взрослый и сильный. Исмаил видел, как, суетливо прихорашиваясь, покуривал рядом Фирюддин, и не мог только понять, чего ему самому хочется: сразу двинуть этому Аллахом избранному лентяю по уху или просто плюнуть, не тратя сил и хорошего собственного утреннего настроения?

Фирюддин рассматривал машину с вожделением, выдававшим в нём самую заветную мечту любого азербайджанца. Но дело есть дело. Почему это он должен терпеть эту семейку, в которой завелась такая, пусть и красивая, дрянь? То, что красивая, так это ещё хуже! Он неспешно докуривал, растягивая в известном смысле двойное удовольствие: от сигареты и от предстоящего своего сообщения. Мужчины, которые проявляли неслыханную нежность к машине, несопоставимую с нежностью даже к любимым домочадцам, переглядывались и перешёптывались с таким расчётом, чтобы только самое оскорбительное для слуха из их разговора достигало любопытства Фирюддина. Фирюддин откашлялся, стерпев в очередной раз унижение от них, бросил окурок и наобум, как обычно, принялся мстить. Толком он ещё не знал, чем всё это обернётся ему самому, но поспешное желание мстить было во много раз увеличено в нём завистью и к этой машине, и ко всему благополучию своих врагов:

— Исмаил, ты знаешь, что сегодня с утра пораньше произошло?

— Послушай, лентяй, шёл бы ты куда подальше! Ты что, не видишь, люди заняты, даже вон воробьи безмозглые тоже чем-то заняты, а ты? — ответил Исмаил, чувствуя, как в нём закипает злость против этого пустоголового создания.

— Исмаил, это разговор мужчин, пусть Октай отойдёт пока… — вальяжно распахнув пальто и засунув руки в карманы, предложил Фирюддин.

— Октай, — Исмаил почувствовал в храбрости собеседника какую-то неясную, но вескую причину для беспокойства, — Октай, — повторил он, медленно растягивая свои толстые губы, — будь другом, сходи в дом, принеси сюда йод, вату и остальные лекарства для нахалов. Автоаптечку жаль тратить, придётся скоро лекарства из-за этого олуха килограммами покупать — одно разорение от такого соседа!

Октай, огрызаясь в адрес Фирюддина, не спеша отправился в дом, хотя переполнявшее его любопытство и было уязвлено приказом старшего брата, но не подчиниться он не посмел.

— Давай выкладывай, но поскорее, времени нет!

— Исмаил, я бы на твоём месте повежливей разговаривал с людьми, у которых нет в роду… — тут Фирюддин замялся, подыскивая подходящее определение, затем, осенённый внезапной находкой, хлопнул себя по голове и продолжил: — Гулящих баб!

Исмаил побагровел и, мгновенно схватив за шиворот болтуна, приподнял его одной рукой. Ноги Фирюддина беспомощно болтались в воздухе, говорить он почти не мог, но с невероятным усилием сумел всё-таки просипеть в лицо врагу:

— Я правду говорю!

Исмаил вернул его на землю и грозно прорычал:

— Я на это очень надеюсь, даже больше, чем ты!

Фирюддин, отряхиваясь, в очередной раз проклял судьбу и свой страх перед Исмаилом, но очень быстро пришёл в себя и успел забыть только что проявленную беспомощность:

— Сегодня рано утром я сам своими глазами видел вашу Наргиз… с парнем. Мне говорить или нет, чем они занимались?

— Нет, не надо… Держи язык за зубами, пока я сам всё не выясню!

Фирюддин не посчитал за счастье возможность удалиться — просто его голова уже была занята новыми идеями. Он вспомнил, что хоть праздник и закончился, но люди есть люди: обязательно найдётся возможность среди них чем-нибудь поживиться, и заторопился к дружкам, которых у него числилось великое множество — от Индии до Москвы. (Он мог глазом не моргнув рассказать о своей дружбе с любым индийским киноактером. Шаха соседнего Ирана он и вовсе признавал своим родственником по отцу. А в Москве, судя по его признаниям, проживало множество его засекреченных родственников.)

Исмаил, внутренне потрясённый, но не сдавшийся окончательно обрушившейся на его голову беде, постарался ничем себя не выдать, когда вернувшийся Октай с самым невинным видом попытался узнать, о чём шёл разговор и каким образом босяку удалось уйти от причитавшейся трёпки.

Исмаил сел в машину и, внезапно переменив планы, дал новые поручения мальчишке и новые адреса, по которым, если надо будет отыскать его, он будет находиться. Октай и так понял, что всё происходящее каким-то образом связано с Фирюддином.

Исмаил не долго раздумывал и сразу же поехал к Сабир-даи. Событие могло не просто навредить репутации, что само по себе непростительно в условиях и в обычаях Востока, пусть даже и советского, оно могло превратиться в гораздо худшее — в кровную месть между родами. (Если только увиденное соседом было правдой). Фирюддин — балаболка, но у него тоже есть в окрестных деревнях, пусть и дальние, но всё же родственники. И хоть сейчас они не больно-то жалуют этого балбеса, но в случае стычки (а в том, что она уже неизбежна, Исмаил не сомневался: простить такой позор Фирюддину не смог бы самый последний трус на свете) обязаны будут вмешаться. Да и с этим чёртовым незнакомцем ещё разбираться придётся, а смывать такую обиду опять-таки надо будет только кровью, а не водой.