Король вдруг упал на колени вечности и почувствовал себя младенцем. Огромное пятно от горящего в лунном свете осеннего облака опустошило ни с того ни сего его сознание.

Валету было не привыкать к рассуждениям вслух своего хозяина, потому он слушал и в то же время внимательно оглядывал темноту, повинуясь сохранённому в нём первобытному ощущению природы. А природа, чудом уцелевшая от собственного приобретения — человека, который был обязан оставаться лишь частью её самой, но вероломно добившийся преимущества и права на неё, хмурилась осенним дождём и явственно шумела на особом языке, возникшем из темноты заросшим городским парком — еле уловимой пародией на самоё себя.

В парке было как-то неуютно, всё-таки сказывается ошибка человека соперничать с природой в её стихии — во всём растущем и живущем на земле. Что-то было искусственное даже в этом, уже заросшем, полудиком парке, естественным было только желание дождя, простое желание достигнуть земли и напитать её влагой. Всё было противоречиво и невысказанно. В природе же, существующей в известных и ещё не открытых законах, такой противоречивости не бывает.

— Эх, Валет, постой-ка немного, — с этими словами Лир остановился на дорожке парка и, достав бутылку, открыл и прямо из горлышка сделал несколько глотков. Затем постоял, восстанавливая утраченное было равновесие, и, засунув бутылку обратно в карман, двинулся дальше.

— Валет, звёзды, вон, смотри, между туч, луны только почему-то нет. А что дальше-то, а? Зло и добро, и нет места просто судьбе… А если судьба появляется со своим уважением к твоим мечтам, то тогда где, куда зло и добро деваются? Ну почему мы мыслим фрагментами до сих пор и не можем объять всё сразу? Даже Шекспиру, кажется, это не удалось…

— Ты слышишь?.. Нет, ты слышал, Валет, он согласился!

Король шёл слишком медленно, и Валет, опередив его, сел, поджидая в нескольких метрах от огромной лужи, в которой по-осеннему зябко и печально растворялись тени кустов и молодых, озябших от уже опавших куда-то в бездну листьев, не знавших горячности весенних заморозков, деревьев.

Лир остановился, пристально всматриваясь в собаку, и продолжил:

— У него, понимаешь, как у всех, зло наказуемо, пусть не так просто и эффектно, как у дикарей с дубинами и с кулаками, но наказывается. Так не может быть!.. Я сам в молодости играл не раз Эдмунда и не понимал, за что меня он наказывает… За что меня он — Шекспир? Сколько веков прошло — всё злодеи у власти! Если бы кто хоть раз наказал зло, за эти века его просто изжили бы, как изжили каменный, бронзовый и другие века. Человеческая жизнь — это разница между вечностью и совестью. И в эту разницу всё вмещается. Знать бы только, что такое совесть… В каждом веке! А теперь… Ты знаешь, что только безумные, не слабоумные, а просто безумные правители способны выдумывать законы будущего века! Петр Первый, Петр Третий, Павел Первый… Гамлет Датский и я…

Их безумие, пойми, опережало время, но не придворных и верноподданных! Они вровень со своим временем просто хотели жить! Да, Валет, с возрастом актер всё больше походит на старого отставного почтальона — ему так до боли и скуки не хватает прежних адресов и писем! А он всё носит и носит в себе никому уже не нужные новости…

Валет, послушав, заскулил, как бы поторапливая хозяина домой.

— Подожди, Валет, я чуть отдохну, а то устал, и мы пойдём, пойдём… — с этими словами Король сошёл с дорожки, медленно огляделся по сторонам и с видимым усилием присел у дерева. Неподалёку от него, у большой и так редко почему-то высыхающей лужи. Мы пойдём… Отдохну вот… — шептал, медленно оседая на землю и цепляясь за дерево, Лир.

Огромное непонятное покрывало вдруг покрыло тело человеческое и обросло светлыми нитями воспоминаний…

Валет замер, пытаясь сбросить с себя сытую флегматичность. Ничто не вызывало, казалось, особой тревоги, так как хозяин частенько позволял себе отдыхать в этом парке в таком виде, но странная тоска, с утра не дававшая покоя Валету, вдруг снова напомнила о себе. Валет прыгнул прямо в лужу и в несколько прыжков достиг хозяина, оглядел его и, обнюхав ботинки, приблизился к лицу Короля. Пахло, как обычно, но в этом запахе отсутствовало дыхание человека, которое было хорошо знакомо Валету, привыкшему охранять покой и сон своего хозяина.

Он лизнул Лира в лицо, на которое падали еле уловимые капли дождя, и обычно нервное, чуткое лицо хозяина на этот раз не откликнулось обычной гримасой. Валету стало невероятно жутко. Он отбежал в сторону, пробежал куда глаза глядят по дорожке, потом выбрал другую…

Никого не было… Он с невыразимой горечью и тоской завыл и, испугавшись собственного горя, вернулся к хозяину. С осенней сыростью, пропитавшей холодком шерсть собаки, проникла какая-то ещё не случавшаяся прежде скорбь…

Над вдруг онемевшим пространством огромной планеты раздался первобытный, чужой, тоскливый вой зверя, и где-то в таинственном забвеньи, недоступном живым, ему успело откликнуться пронзительностью сочувствия, похожего на земную скрипку, угасающее сознание Лира…

Если что и есть хуже предательства, так это одиночество забытого, не нужного уже никому, но ещё живого существа…

Тихая, почти внеземная мелодичность этих мест нарушалась только дорогой, что вела, казалось, в другие миры. Дорога… Как часто мы теряемся на ней и в то же время понимаем, что это, быть может, и есть какой-то иной путь нашей судьбы. Нет, не те дороги и тротуары, по которым мы ходим годами в поисках всё более и более подходящих горестей и житейских забот, а другие, что зовут в дальние странствия.

Ведь порой радости и даже сама любовь связаны и очень крепко с дорогой. С дорогой, соединяющей миры и людей, даже если и любовь, и счастье находятся в соседнем дворе или даже в вашем доме. Только дорога откроет, быть может, вам истинную цену тому, что вы оставили или ещё не нашли…

Сколько раз, если уже вы не молоды, внезапно не столько появившись, сколько ощутив себя на такой дороге, вы неожиданно для себя взгрустнёте и глазами прежней молодости оглянетесь вокруг, печалясь о сбывшихся странствиях и какой-то иной жизни — жизни, которую вы могли бы прожить, но не прожили.

Дорога… Люди ею делятся на два измерения: в одном те, которые едут по ней, в другом те, что живут рядом с ней. Редко, но эти два измерения сходятся, сталкивая таких внешне не похожих, внутренне находящихся со своими интересами далеко друг от друга людей. Иссякнет ли горючее в баках машины или жажда разом обессилит людей и машины, и… да! Замедлилось время для одних и заторопилось с какой-то новостью для других. И сходятся разные измерения с любопытством и с вечной настороженностью к неожиданностям, оставляя после таких встреч то ли были, то ли притчи, увеличивая и без того огромную тягу людей из разных миров друг к другу.

Вдоль дороги на многие пространства по обе стороны её живут те, чья жизнь немыслима и невозможна без неё. Но и она сама вряд ли была бы объяснима без их жизни. Многие из тех, кто покидал и возвращался в свои города по дороге, подтвердят, что нынешние обитатели мест, по которым пролегла дорога, ведут свой род от тех висельников-ушкуйников, от которых в седой ещё древности дрожала Русь. Иначе чем объяснить те цены на выложенные вдоль дороги товары и отчаянную торговлю ими, напоминающую разбой? Цены — кистени и топоры и такая же власть безлюдных мест, делающая путешественников беспомощными перед этими ушкуйниками.

А равнодушие цивилизованного мира к нуждам и заботам и будущему этих разбойников чем объяснить? Только тем, что мир и власть смирились с произволом большой дороги и предали забвенью все эти захолустные места, не забывая при этом брать мыслимые, а чаще немыслимые налоги и высасывать с их помощью и молодость, и силы, и мечты, и время из этих мест для нужд больших городов. Так что власть и эти люди из захолустья не столько квиты, сколько и те, и другие смирились с грабежом самой дороги. А по большому счёту и гадать не стоит, кто в нашей стране главный разбойник и кто больше виноват пред совестью и памятью народа. Но пока разделены у нас эти вопросы. Государство не кистенём машет, нет! Так махнёт чем-нибудь законным, что жизнь многих поколений отправляется на погост, как на языческий алтарь. А отвечать? Отвечать, как всегда, без вины виноватые будут. На том живём, на том порешили и дальше жить.