Но хорошо в этих местах! Законы этого главного бандита-государства слабеют здесь от дремотной тишины этих удивительно наивных, первозданных мест. От всего того, что ускользает от сомнительных преимуществ цивилизации. И чем дальше вглубь, тем больше слабеют эти законы чёртовы и проявляются другие законы. Законы более человечные, законы более способствующие жить по тем самым привычкам, с которыми не один век прожит был предками. Не зря в городах больших зовут эти места провинцией. Но превращают это слово в ругательное только люди невежественные душой, спесивые. А люди умные цену провинции знают или хотя бы представляют её себе.
Так о чём это я? Ах, да! О дороге и о притчах. А они возможны только в таких местах…
Когда суетливое, суматошное измерение дороги выбрасывает по какой-то надобности людей из остановившихся машин, то они иногда даже вздрагивают от неожиданной величественной красоты, сохранившей пока к нам милосердие природы. И долго-долго потом, уже в дороге, нечаянно смущённо улыбаясь, стараются сохранить вместе со своими мыслями и воспоминаниями об увиденной красоте. И не смущают человека после такого случая унылые пейзажи заброшенности и какой-то корявой, тоскливой нищеты провинции. Но стоит всё-таки заглянуть за холсты этих пейзажей как за декорации бездарной жизни и по-доброму удивиться.
Так вот, здесь всё и произошло. Вон видите, то ли село, то ли поселок — кто сейчас разберётся в этих переменах? Красивое село вроде как раньше, а теперь могут и городом обозвать. Вот продадут окрестный лес и на вырученные деньги чего бы богатым да именитым сельчанам и не порезвиться? Главное, повод для пьянки, тьфу ты, для гордости будет. А какая пьянка (пьянка ж) обходится да без похвальбы, тьфу ты, повторяюсь — гордости, то бишь.
А это было село Епишево. Как завтра обзовём, нам не привыкать, придумаем что-нибудь. Мы страну-то всё мерим и делим, не знаем, как назвать страну, а тут… О чём всё это я? Вот чёртова политика, а раньше… Эхма!
Так вот жили — тужили, радовались, детей растили и вырастили и сами старели, одним словом, жили старик со старухой. Звали её (даму завсегда уважают здесь и пропустят вперёд, и место всюду ступят), звали её бабой Маней. Его простонародно — Петровичем. Ну, ничем эту привычку не вытравить. Петровича даже на пенсию когда провожали, то сам директор всё долдонил: Петрович да Петрович, «наш Петрович», расскажи да расскажи… Иногда, правда, добавлял «уважаемый». Но всё равно Петрович. Все же местные., и знают друг друга лучше, чем отделы кадров своих работников. Вот взять хотя бы директора: уж раза два за каждое лето точно его охаживал своим офицерским ремнём Петрович. Все и забыли, когда его в последний раз называли дядей Сашей — давно это было! А может, и неправда. И в зале тогда, в общем, чего тут стесняться, собрались взрослые уже, но перепоротые проклятым Петровичем люди и провожали без злой памяти на пенсию. Эх, и все при виде Петровича в который раз вспоминали какой у него волшебный сад — ну ни у кого такого нет! А уж про ремень сам директор и проболтался… (Выпил он, что ли, перед выступлением?) Вспомнил и:
— Петрович, может, сейчас-то, выйдя на пенсию, остепенишься и драть малолеток ремнём не станешь? А то идешь и видишь, как поротые мальцы бредут в соплях и слезах с полными майками груш, слив — чё они там у тебя ещё тырят?
На что Петрович, а он у нас в карман за словом не полезет — ему бы в ООН переводчиком работать (он же самому чёрту подскажет, как материть грешников в котлах) стал тут же при всех выяснять, чей это малец вчера… Но говорить долго ему не дала баба Маня. У нас её и без их дивного сада уважают. Все с улыбками и от всей души поздравляли, да и концерт был неплохой… Когда же это было?..
Вот до пенсии, казалось, ничем Петровича не поймешь. Но вышел он так, понарошку, как говорится, на пенсию. Как работал, так и продолжил работу. И вовсе не потому, что работать некому, а потому… Причин много, но самое главное — никто на его драндулет (Петрович-то — шоферюга!) садиться не желает. Знаете ГАЗ-51? О-о-о! Они ещё бегают, правда, бегают… Пешком-то скорее будет. Но это так, к слову, работают ведь. А что нужно в России оккупированной? Правильно, «арбайтен» — работэть и много йошо работэть! Чтоб как-нибудь и что-нибудь работало. Потому я как вижу слово «газон», так все чудится не зелёное и ровное, а то, что Петрович навострился куда-то махнуть — шустрый он больно.
А запчастей как не было, так и нет. Да и сами знаете, сколько всякой работы, от которой у многих с души воротит! Не всякий возьмётся везти плакаты душегуба-депутата или героин по просьбе воинов-интернационалистов. Но этим Петрович, как ни крути, не занимался. А запчастей как не было, так и нет. Но халтура — вот, что спасло тогда от нищеты. Кому дрова, кому и просто доехать до райцентра. А возраст? А ГАИ? Петрович частенько грязнее демократов (хотя, что может быть гаже?) с полностью разуверенной душой в особенную живучесть своей машины с божьей помощью ползает иногда по всем мастерским с какими-то железяками. Вот так походит, походит и в очередной раз как памятник неувядающей удали рабов египетских (на колесах почему-то) выкатывается из гаража непобедимый «газон». Сколько новых машин, да каких красивых сгинуло, оставив после себя следы в виде нужных и не очень запчастей, а Петрович всё ездит и ездит по дорогам на посмешище наманикюренным ублюдкам в шикарных иномарках.
Ему самому предлагали на выбор любую другую машину (разное ведь настроение бывает у начальства), да только Петрович ни в какую! Так вот матерком-матерком и отбился от прогресса. Махнули на него рукой, тем более, что в каждом хозяйстве нужна такая вот безотказная машина, всепогодная, на всё согласная и не требующая никаких привилегий и премий. И шустрит его машина по былинным просторам, находя в них одному только богу известным чутьем то, что можно назвать и называют проезжей частью. По правде сказать, Петрович с забытых им самим пор стал недолюбливать быструю езду и потому так держался за свой драндулет. А ещё и потому, что старая машина требовала особой аккуратности в езде, с чем Петрович соглашался безоговорочно и за что по-особому ещё больше уважал свою колымагу…
И большая дорога, которой было всё равно, какие машины по ней катят, не возражала особо, еле удерживаясь от смеха, при появлении Петровича со своей колымагой. Да и Петрович не зарывался, катил себе на здоровье у самой обочины, не мешая пролетать рядом с собой огромным монстрам нового века. Хотя он иногда останавливался рядом со злыми уставшими и потому недоверчивыми собратьями по баранке, ремонтирующими скорее интуицией, чем инструментами эти треклятые машины. И тогда вдруг выяснялось, что Петрович не лыком шит — его сноровка и смекалка зачастую приносили удачу, а что это такое в дороге, шофёрам долго объяснять не надо.
Дорога очень сильно зависит, как и погода, от настроения людей: праздник или туман с дикой гололедицей или стеной вставший на пути машин ливень, и всё — нет дороги и нет настроения. Тогда замирают и близлежащие поселения. Только дым из труб да полусонно бредущие одиночные путники дарят надежду на то, что не всё потеряно — придёт погода получше, придёт и настроение, а там и дорога оживёт тут же!
В такие дни, особенно весной, когда непонятно, что происходит вокруг, и люди тоже, поддавшись на уловку природы, становятся суматошными и сумасбродными, Петрович, как и все, ожидал всегда перемен. Но они если и случались, то после них Петрович долго осваивался со своим новым содержанием: душа оставалась на месте, а вот мысли… Петрович был, и я об этом предупреждал раньше, философом (что неудивительно, повторюсь, для таких прекрасных мест). Это ведь только в юности человек, живущий на обочине большой дороги, мечтает о манне небесной, о каком-то новом повороте судьбы. А с годами да ещё в таких красивых местах такое можно испытать удовольствие от жизни и от появившегося умения жить в ладу с самим собой, что и в голову не придёт, что есть такое на свете жителям больших городов.
