— Ваше Превосходительство! Ваше Превосходительство! — закричал ещё издали вернувший из разведки посланец командующего.

— Прекратите кричать! — взмолился перепуганный Фермор, выглядывая из-за кустов, растущих вдоль канавы, где он размышлял над разницей цен на сукно для мундиров русской армии и армии прусского королевства. По всем расчётам у него получалось в пользу военного ведомства Российской империи. У Фридриха за такие цены можно было попасть на виселицу.

— Ваше Превосходительство, наши войска, кажись, победили!

— Да? Ты уверен? — встревожился полководец.

— Ещё бы, Фридрих отступил! Поле битвы наше!

— Зови сюда всех — будем держать совет, — не совсем ещё веря услышанному, приказал Фермор. В голове у него застучало: «Повоюю ещё за русских. На старость теперь хватит…».

Но перед советом Фермору как истинно европейскому генералу принесли запасное бельё. Вытерев свой зад пучком травы, полководец окончательно пришёл в себя от неописуемого страха, переживаемого им с утра, и переоделся в генеральский мундир. До этого он успел натянуть и поносить на себе какие-то лохмотья, украденные им по пути из сарая на краю неизвестной ему деревни.

На совете решили смертью покарать русских солдат, дрогнувших в бою. Самозванцев-командиров, о которых сообщил посланец, было решено повесить. Так было всегда на Руси: ненужных спасителей надо растаптывать в грязь, дабы не лезли потом с рассказами о своих деяниях и не порочили власть предержащих. Ну, чтобы не сеяли сомнения и подозрения против устоявшихся порядков. Фермор со свитой из беглых командиров обошёл каждое каре из уцелевших батальонов и вернулся к своей палатке.

— Начинайте розыск повинных и приведите всех сюда! — с видом уставшего от своих побед военачальника приказал он своей свите.

Вскоре перед палаткой командующего выстроилось несколько шеренг солдат в окровавленных порванных мундирах. Из числа прислуги, бежавшей вместе с командирами, выбрали палачей. Но после оглашения приговора казни не состоялись — к палатке командующего быстрым шагом с примкнутыми к ружьям штыками подбежали батальоны. С ними были и не сбежавшие офицеры.

— Бунт? Бунтовать, скоты? — завопил Фермор. — Да я вас всех…

Договорить он не успел: рослый гренадер со всего размаха ударил его кулаком в челюсть, и полководец приземлился на пыльную сухую траву. Остальные командиры, обнажившие свои шпаги, тут же повалились в ужасе на землю перед частоколом ещё не очищенных от вражеской крови штыков.

— Господин хороший, вы сами императрице сообщите о своём дезертирстве? Или мы вас всех как трусов обязаны по уставу повесить, — обратился к нему один из офицеров, приговоренный, как и его товарищи, Фермором к смерти. Беглых командиров пинками и оплеухами согнали в кучу за палаткой. Неописуемый ужас уже, казалось бы, забытый, вновь вернулся к командующему. Последствия этого опять проявились на его штанах и сзади, и спереди. Но его и принца Карла просто оставили в палатке под охраной. Некоторых наиболее спесивых беглецов-дезертиров в больших чинах пришлось связать.

Солдаты брезгливо морщились и отпускали шуточки. Собравшись поодаль возле костров, они громко предлагали своему командующему самому выбрать верёвку из числа заботливо устроенных виселиц денщиками и ординарцами беглых командиров. Вечером уже на другом совете из числа героев битвы было решено не казнить беглых командиров. Утром этот совет собрался вновь. Всю ночь связанные и лежащие под открытым небом дезертиры ждали решения враждебного им совета. В своём смертном исходе они не сомневались. Ещё хуже было бы возвращение в столицу в кандалах.

Однако совет решил помиловать их и оставить всё на усмотрение Петербурга, а до того развязать и покормить, но держать под «почётной» охраной. Тут же составили донесение в столицу и позже заставили Фермора его подписать. Тот, обрадованный великодушием своих солдат, был готов и не то подписать. Это чуть было не погубило истинных победителей — императрица приказала скрыть от просвещённой Европы неслыханный позор. А заодно разобраться с этой странной победой. Уж больно было всё нетерпимо и необъяснимо для хроники дворцовых сплетен.

Донесение переписали и отправили в архив. Но Фермор потерял весь свой былой авторитет. Однако даже после потери уважения по правительственной традиции Российской империи и за свой позор он получил сразу два высших ордена империи: одно за сражение, другое за подавление бунта. Некоторых героев всё-таки наградили. Но очень странно… Говорят, шарфами и носовыми платками с вензелями императрицы. Да мало ли что наговорят после такой странной виктории? Но эпизод с несостоявшимся самосудом над беглыми командирами велено было забыть навеки. И только лишь смутными намеками сия история дошла в непонятном виде до потомков.

Именно среди этих участников Семилетней войны объявился Емельян Пугачёв и многие из его соратников. Но вот же совпадение: был ещё один участник событий Семилетней войны. Звали его Суворов Александр Васильевич. Не тогда ли он понял все мотивы и причины, превращающие обычного русского человека в солдата, чей разум и воля во много раз способны превзойти немыслимые пределы самых жестоких испытаний?

Величайшей добродетелью фельдмаршала графа Салтыкова была его откровенность сонливой искренности. Или наоборот — искренность сонливой откровенности?

— Голубчик, ну что вы, право? Не мешайте солдатам воевать! Они там сами разберутся! Не лезьте вы, бога ради, в эту кашу… Скажите им, чтоб потише стреляли! А то так и оглохнуть можно! Солдатам дай отдохнуть! Первая линия пущай стоит на виду, а остальным и прилечь можно. И сменять их не забывай! Да и хлеба им с салом не забудь послать! Фуражиров каких али интендантов, что уличишь в воровстве, — пришли ко мне! Там вон на деревьях уже три виселицы для воров приготовлены. Сообщи им, голубчик… Прощения не будет. А какие фамилии благородством своим к снисхождению проситься будут — мне всё равно. Верёвка их благородия достойна их воровству будет.

Благодаря этому победы обычно доставлялись ему к обеду, в крайнем случае, к ужину! Завтрак он любил проводить с ошарашенными пленными командирами противника на смешанном русско-французском диалекте. Посмеиваясь, он как истинно православный вояка добивал их дух и сознание окончательно своей хлебосольностью.

В таком, теперь уже далёком для него, в своём детстве граф вспоминал пророчества своего отца. Тот часто на вздохи супруги: «Ну, в кого ж ты, сыночек, таким обжорой удался?» Отвечал одинаково: «В армию его надо. Толк из него будет — трофеи там, еда казённая. Прокормится. А пока научу-ка я его охоте. Вон сколько еды вокруг нашего Марфино почём зря бегает и летает…».

И облизывался, поглядывая в окно на румяных молодух с длинными косами, носившихся по двору усадьбы. Охота стала для недоросля-графа необходимостью в мирное время и, как еда, любимым занятием. Впрочем, таких, как он, чревоугодников в высшем свете всегда хватало.

— Что вам, голубчик? Что приключилось? — спрашивал он иногда по своему обыкновению очередного курьера. — С обедом что-то опять не так?

— Нет, Ваше Превосходительство, победа! Виктория!!

— Не кричите так громко, голубчик. А почему обед тогда запаздывает?

Обстоятельства всегда складывались против него. Верно, для того, чтобы он, играючи и посмеиваясь, к изумлению всех извлекал из них пользу для себя. Так сложилось и перед главным в его жизни сражением.

— Нет, ну как понимать? — заворчал граф, принимая пакет из рук фельдъегеря. — Они там, в Петербурге, каждый мой чих регламентируют. Когда мне чихнуть, где, сколько… Братец, ты вот сколько дней в пути?

— Две недели… — недоуменно ответил фельдъегерь. — Дороги такие…

— Дороги-то дорогами… Заезжал куда?

— Да как можно? — замялся фельдъегерь.

— Фамилия-то как? Самсонов, кажись? Батюшку случаем не Василием Михалычем кличут? Имение у него на пути есть, и ты не заглянул в свой отчий дом? Можешь не отвечать… — вздохнул Салтыков и после раздумий неторопливо продолжил. — Так лето сейчас, август. А если распутица, слякоть, снег, мороз? Тогда насколько путь становится дольше? В два, в три раза? А они мне из Петербурга депеши шлют: нам, мол, из Петербурга видней, чем тебе… За тыщу верст им из столицы видней, чем мне здесь, под моим носом. Слава богу, что лист лопуха рукой из Петербурга мне не протягивают, дабы я свой зад подтирал… Вот давеча мне австрияк, генерал Лаудон, приказывать вздумал, мол, отдай ему двадцать тысяч русских солдат. Он, мол, знает, что по приказу из Вены за его трусливыми австрияками-засранцами русские солдаты обязаны ухаживать. Я его просто спросил: а за салфетки, надобные для подтирки австрийских жоп, кто платить будет? Он мне рожу скорчил, что де это не вопрос — платить обязана Россия! Тогда я ему предложил из-под меня кобылу выдернуть. А лошадь у меня казацкая… Посмотрел он на ангельские морды наших казаков и сразу сник. Париком потом занюхивал — до сих пор протрезветь не в силах…