Она садилась. Рядом, крадучись и озираясь на голодных взрослых людей, появлялись её друзья. Ей давали её брусок хлеба, и дальше все мрачно в свете бликов редких языков огня в печке молчали и думали о неизбежности своей судьбы.

Она, пожевав во рту кусочек хлеба, не выдерживала и, вытащив изо рта слипшийся кусочек, делила его между котом и попугаем. Кусочки становились всё меньше и меньше. Однажды, проснувшись поздно, когда уже по репродуктору объявили отбой воздушной тревоги и объявили время комендантского часа, девочка проснулась и почувствовала что-то неладное… Рядом лежали под двумя одеялами мёртвые кот и попугай. Девочка вздохнула и прижалась к ним своим остывающим телом.

На следующий день её матери помогли дежурные по дому завернуть девочку в одеяло и погрузить в грузовик, уже полный трупов.

Вагоны остановились. Люди в шинелях подошли к дверям вагонов — защёлкали, загрохотали засовы. Наступило странное молчание случайных свидетелей. Ожидание выгрузки очередных мешков и ящиков с продуктами не оправдалось. Взамен всяких предисловий солдаты и железнодорожники вдруг все по очереди, а когда и хором засюсюкали:

— Сюсу… Котики, кысь-кысь, кыс-кс-кысь!

Очевидцы с ещё большим изумлением увидели, как из трёх вагонов вдруг вынеслись облака шерсти и пыли. Когда пыль рассеялась, то все увидели лишь редкие хвосты и услышали далёкие замирающие звуки кошачьих призывов. Вскоре, как утверждают многие жители Ленинграда того времени, в городе после снятия фашисткой блокады удалось остановить и осаду полчищ крыс.

…По Крюкову каналу едва заметно струится покров мутной грязной воды. На нём иногда покачивается мусор, завихряясь в водовороте перед опорами очередного моста. Вот так у каждого моста образуются мусорные залежи, тем самым подмачивая репутацию культурной столицы России под бдительными, но ленивыми взорами коммунальных служб.

Однажды я увидел, как с одного из мостов маленькая старушка сбросила что-то. Меня это удивило — редко какая женщина так открыто, средь бела дня, избавляется от мусора. Но, подойдя ближе, я увидел странную тряпичную самодельную куклу, не тонувшую в медленно текущих водах. Вот тогда-то я услышал эту историю.

— А зачем вы её бросили?

— Жить мне осталось… А так… До Невы, потом Финский залив, потом море… Всё лучше, чем мусорка. Пусть лучше в море память уйдёт, чем на мусорке…

Ленинград бесспорно обладает сверхъестественной силой притяжения. Завалите его признаниями в своей любви, презирайте и завидуйте, похороните его под статистикой… Не вы, так другие, опомнившись и раскаиваясь, будут обязаны всю оставшуюся жизнь хранить вместо меркантильной верности ему непонятную лёгкую грусть, сравнимую с дымкой белых ночей.

В квартире с убогой обстановкой выделялась большая железная кровать с грязным матрацем и засаленной подушкой без наволочки. Одеяло на полу снова стало ковриком. На нём стоял человек и, шатаясь, озирался по сторонам. Он сделал шаг в сторону стола, на котором царил хаос из грязной раскиданной посуды, пустых бутылок и засохших объедков. Человек подошёл к трюмо и, пошатываясь, опёрся руками о зеркало, вглядываясь в своё отражение:

— Ты знаешь, кто я?! — зарычал человек. — Зеркало молчало, и это стало выводить его из себя.

Человек даже разволновался:

— Да я, да я… Первый после бога! Маринеско я. Я столько девок в Ленинграде перепортил. Они, эти девки блокадные, за буханку хлеба такое позволяли с собой делать… Стоит себе прошмандовка в позе и хлеб жуёт не прекращая подмахивать. А чё, у нас, у подводников, жратвы было немерено — только у летунов — летчиков-истребителей было же столько! Мне все из-за баб завидовали. Александр Крон, между прочим, писатель, настоящий писатель, ну, и что из того? Про меня роман накропал — «Дом-корабль», кажется, так называется! Не помню — не читал. Ну, говорят, что там и про меня есть…

Человек потянулся к полупустой бутылке, отпил из горлышка и продолжил свою, похожую на последнюю исповедь, речь:

— Но я — герой! Настоящий. Поди сыщи других получше. Я… — человек извернулся и голой пяткой застучал себя по груди. Этот приёмчик ему показали в пересыльной тюрьме. Одну ногу выставить перед собой, свободной рукой дотронуться до пятки и потом быстро кулаком стукнуть себя по груди.

— Я — самый настоящий Герой! Во всём флоте это знают. Я тут вот недавно чуть не грохнул одного замполита — этот дурак всерьёз хотел меня отправить в штрафбат… Козёл! Ну, и что из того, что моя братва на подлодке (кстати, мы там в Кронштадте были почти всю войну на ремонте) нажралась дармового спирта? Ну, подрались — с кем не бывает по пьяни? Зачем дело-то заводить? Вот же козёл… Завёл… Меня даже из кандидатов в партию выгнали! — человек вернулся и сел на кровать, поставив бутылку у ног. — И чего он добился? А я ему в затылок… Не промазал! Помнишь, мы с тобой в Гельсинфоргсе скакали и кувыркались на кровати? — обратился он к кому-то за шкафом. — Там ещё вестовой прибежал с пакетом — воевать просили… Ага, счас! Только шнурки поглажу — там в море ведь утопить могут! И утопили бы… Вон сколько подлодок утопили, пока мой экипаж в Кронштадте спирт сосал… Скольких я людей спас от войны на берегу! И орденами их не обделил… На всех представления к награде… за бутылку… Всего за одну, одну бутылку писал, — прослезился от своей честности пьяный оратор. — А мой… мой приказ? Счас… счас… Вспомнил: «Тушите свет, матросы, снимайте лифчики!».

Пьяный бред подходил к концу. Рассветало, и пора было уснуть. Тишина, как всегда, несколько протрезвила оратора. Он огляделся в поисках собеседника. Утренний полумрак льстиво расступился перед бутылкой водки и остатками закуски на столе. Снова возникли видения, хоть и с пьяными выходками, но очень искренние в поступках и словах. Собеседников в его жизни становилось всё меньше и меньше… Его стали избегать даже отпетые уголовники и барахольщики с Сытного рынка, где он сбывал краденое казённое барахло ещё со времён блокады. Лёгкое презрение, смешанное с недоумением его знакомых, постепенно переходило в равнодушие и отвращение.

Эти проклятые большевики… Как он их он ненавидел! Такие мешали ему, румыну, мстить за потери его народа на Восточном фронте. Ему вдруг снова почудился Кронштадт и ночная мгла с внезапными редкими бликами света на снегу. Какая-то девка в ватнике и в лохмотьях и пьяный хохот своей братвы. Что же он ей тогда сказал? Что? Он… Ах, да… И он вспомнил, как эта девка обозвала его и его холопов в тельняшках: «воины борща и киселя».

С каким удовольствием он выбил ей несколько зубов и приказал своей пьяной команде изнасиловать её по очереди. Он всегда так проверял сплочённость своих людишек в экипаже. После этого они готовы были даже на митинг собраться в его защиту. И это, это — в осаждённом Ленинграде? А как же законы военного времени? Так что свою команду он очень тщательно подбирал. А как же ещё он бы выжил? Тем, кто действительно воевать хотел, он с особым удовольствием помогал оформиться в морскую пехоту. На «берег» — там стреляют, могут и убить ведь? А ему, румыну, этого никак не хотелось. За что жизнь терять? Этим русским всё равно конец! Вермахт — непобедим! Он сам это не раз слышал на совещаниях в штабе флота. Вон Трибуц — тоже не очень русский, и особых пророчеств московского радио не терпел. Предпочитал читать переводы с передач стокгольмского радио. Правда, вслух он ничего враждебного этим русским дуракам не говорил, но слушая сводки с фронтов, морщился и кривил губу. Истолковать это можно было двояко, но не только болтливый пьяница понимал, что к чему…

Он вспомнил, как сам расхохотался во всё горло после того, как закончил писать рапорт об уничтожении плавучей батареи. Как ухмыльнулся и командир дивизиона, принимая из его рук «писульку» и с трудом сдерживая смех, дочитал её. Как затем собрались и сели по обычаю «геройских подводников Балтики» играть в карты — здесь ему, герою тыла, не было равных на флоте. (А что, в Одессе, где он родился, перевелись шулера?) А в море-то потом он и не выходил. Зачем? Как-то выйдя у всех на глазах из гавани, лодка погрузилась под воду и, сделав круг по Маркизовой луже, благополучно удерживалась на дне. После двух суток пьянства и кутежа экипажа лодка всплыла перед гаванью и торжественно вернулась на базу. Командир дивизиона, капитан первого ранга Орёл, принимая доклад от него, еле удержался от смеха, глядя на не вполне протрезвевшего «голубчика».