— Ремонт? Какой ремонт? Сегодня то, что отремонтируем, завтра всё по новой… Хе-хе, хе-хе-хе… Ломается… — зашуршал скомканной газетой, вытирая ею слёзы от смеха, оратор. — Золотое было времечко!

Вдруг возникло отвратительное видение из памяти: однорукий здоровяк в тельняшке на рынке, проходя мимо него, останавливается и возвращается, что-то говорит о совести и харкает ему в лицо. Но ничего — свет не без добрых людей! Его собутыльники и их друзья — сколько их? Так вот, это они, утомлённые его и своим враньём, не дадут ему пропасть и донесут его байки до потомков в виде легенды. Это будет. Никуда они не денутся — им что, захочется признаваться, как он их всех за нос водил?! Врать, как говорится, надо так, чтобы у слушателей волосы на головах седели от зависти…

— А ещё вот… — вслух опять забормотал человек и снова потерялся в своих воспоминаниях. Память выкладывала ему такую мозаику из событий его жизни, невзирая на последовательность пережитого, что просто пропадало желание трезветь и взять себя в руки. Случайно, теряя равновесие среди других, стоящих в очереди воспоминаний, появилось ещё одно…

«— Сынок, ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

— Так точно, товарищ адмирал!

— Так вот, слушай сюда. Я тут с одним знатоком побеседовал, а потом послал его подальше — на галерах тайгу бороздить, одним словом. Этот чудак стал мне про международное морское право талдычить! Нашёлся знаток морского права… Даже я его не знаю! И что, это мешает мне быть адмиралом? Но в чём-то он прав. Если вдруг там, наверху, тоже заинтересуются, как ты потопил «Густлофф» и «Генерал Штройбен», то могут и… Нас неправильно понять. Он шёл с топ-огнями?

— А какое это имеет значение? — с недоумением вопросом на вопрос по одесской привычке ответил человек.

— Большое, дурак! Ты его топить не имел права!

— Так там же на борту была целая дивизия фрицев и личный состав школы подводников!

— Согласен, врать будем вместе, дружно — другого выхода у нас нет. Только, братец, это они сами, ну, утопленники эти, тебе доложили? «Густлофф» до дна ещё не дошёл, а ты уже в донесении про школу подводников сочиняешь. А если кто ещё узнает, что «Вильгельм Густлофф» шёл к берегам нейтральной Швеции, чтобы сдаться, то и вовсе греха не оберёшься! Ведь Кильский канал был заперт авиацией союзников, а в проливе Скагеррак дежурят до сих пор эсминцы англичан. Идти он мог только в Швецию. Гитлер стариков, детей и женщин в фольксштурме под ружье ставит и на смерть посылает. У него людей на фронте не хватает… А тут? А тут несколько сотен молодых здоровых лбов в лагерь для интернированных в Швецию отправляет? Ты дуракам такие байки гони, а не мне! Вот шведы сразу это поняли… Потому-то про твой подвиг они первыми подняли шум в своих газетах. Ждали они его, ждали… — адмирал встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. — И знали, кто на борту… И ещё этот проклятый «Генерал Штройбен» — ведь это было госпитальное судно. Со всеми знаками отличия. А ты сбрехал, что это лёгкий крейсер «Эмден»! Слушай, как это у тебя получается, на что ты рассчитываешь? У тебя всего шесть боевых походов за всю войну, шесть! И за каждый выход в море ты на орден напрашиваешься! — прервал молчание адмирал. — Плавучую батарею потопил в 41 году, а её сейчас нам финны передают. Говорят, целая совсем. Никаких следов ремонта. Ни царапинки… Как же так? И баржу эту «Зигфридом» обозвал, и она в десять тонн всего? Ты зачем это в десять раз завысил её тоннаж? И за это я тебе орден Ленина… За этот речной трамвайчик. Понимаю, если бы крейсер какой захудалый… Другие за такой орден, да ещё в 41 году… Сколько ж ты выпил тогда?

— Товарищ адмирал… — осипшим голосом попытался было прервать собеседника человек, но адмирал поднял вверх указательный палец.

— Молчи, дурак, и не прерывай старших! А прогулка в Нарвский залив? Ты сделал всё, чтобы десант вернулся с пустыми руками. Опоздал к сроку, потом всплывал чёрт знает где… Десантникам пришлось такие круги по берегу нарезать, чтобы к штабу немецкому выйти… А там его и не оказалось! За такое по шеям дают, к стенке ставят, а я тебе ещё один орден выписал… в счёт карточного долга. А шестой, последний твой поход? Где ты тогда шлялся? Где прятался от немцев? У тебя бортовой журнал в сборник анекдотов превратился. Всё, больше я тебя покрывать не могу! И обратно в дивизион не пущу. Тральщика с тебя хватит.

— Тогда долг верни-ка! Карточный долг — долг чести! — с вызовом в голосе сказал герой и тоже встал.

— Наглец! Да я тебя…

— Ну, что ты меня, что?

Адмирала затрясло от гнева. Но он довольно быстро сообразил, что ничего с этим мерзавцем не поделает — уж больно многое их связывало…

— Ладно, я пойду! — окончательно обнаглел собеседник. — А то там на тральщике опять буза намечается — всем выпить охота, а нам задание за заданием впаривают! Но мы на ремонте — хрен придерёшься. А ты тут продолжай, продолжай… Расскажи сам себе, что, мол, за невыход в море по приказу на задание в военное время на других флотах командира корабля на рее повесили бы… Так это на других флотах… Тебя же за переход из Таллина в Кронштадт не повесили? А надо было бы. Тогда бы не разжаловал меня… — тут моряк стукнул себя по груди. — Меня, подводника, и в тральщики? Ещё бы в морскую пехоту подыхать отправил…

— А совесть у тебя есть? — попытался было адмирал поставить на место наглеца, но получил ещё более наглый ответ румына.

— Совесть? Какая совесть? Ты сам давно моей совестью в кредит пользуешься!

Он вышел, хлопнув дверью, а адмирал, не скрывая гнева, уселся на диван.

— Я покажу тебе, сука, как шантажировать меня! Найду способ… — вслух выразился Трибуц и взглянул на портрет Сталина, висевший над креслом за столом. — Хватит! Хватит терпеть эту одесскую сволочь! — громко рявкнул вслух адмирал и, сжав зубы до боли в челюсти, принялся обдумывать план наказания героя. Подводника.

Как-то быстро, но вполне ожидаемо закончилась удача диссидента Балтийского флота. Помогла медкомиссия.

— Не понял… — удивлённо поднял голову председатель комиссии и вгляделся в пошатывающегося офицера. — Товарищ… Э-э, как вас там? Здесь не море, и шторма вроде как нет. Ну а вы, коллеги, объясните мне: это рецепт самогонки или всё-таки анализ крови человека?

Кто-то из них пробормотал:

— Вы б ещё на его печень и почки обратили внимание!

— Что, совсем так скорбно? — обернулся на своих коллег главврач.

— Не то слово. И лечить этого прохиндея за счёт флота не вижу смысла. Впрочем, и лечить уже поздно, да и нечего… — ответил ему один из членов комиссии.

Команда тральщика выстроилась на пирсе, провожая командира на гражданскую жизнь. Командир смахнул пьяные слёзы и вытер свои сопли о плечо старпома. Новый командир нетерпеливо стучал пальцем по часам на своей руке. Речей не было, но экипаж задумался. Беззаботная и весёлая жизнь покидала корабль вместе с неугомонным и изобретательным на развлечения командиром навсегда. Две недели корабль драили, чистили, красили и освобождали от пустых бутылок и огромного количества игральных карт и всякого мусора. Привели в порядок машинное отделение и даже рулевое управление. Тральщик наконец-то самостоятельно стал выходить в море и перестал ползать на буксире от одной причальной стенки к другой. Наступила скука, которую почему-то называют дисциплиной…»

— Да, в блокаде пожили мы на широкую ногу, не то, что сейчас! После чёртовой победы… — криво улыбнулся оратор, прижав руку с бутылкой к небритой щеке.

Он не знал, что выражение «жить на широкую ногу» появилось во времена Генриха Второго Плантагенета, который ввёл закон, ограничивающий длину башмака весом кошелька и титулом владельца обуви. Да и зачем ему было знать такие тонкости? Все его потребности ограничивались выпивкой и бабами. Даже теперь, когда пришлось снять погоны офицера флота и устроиться завхозом какого-то там института.

«— Александр Иванович, просили передать, вас завтра ждут на приёме. Если бы вы знали, чего это нам стоило…