— Спасибо, Аглая Семеновна, век не забуду!

— Да ну что вы, Александр Иванович… Понимаете, врагов у вас много. А вы такой неосторожный. Вспыльчивый вы очень. Вы бы остепенились, и где надо иль не надо лучше промолчите…

— Это не просто враги, Аглая Семеновна, это — завистники! Я фашистские корабли топил, а они на берегу отсиживались… Мы своим пайком с блокадниками делились… У всего экипажа цинга была. Сколько вон зубов потеряли. Пухли от голода. Ели что придётся. Вот у меня теперь со здоровьем такое… Спросите моих матросов — не дадут соврать. А они свои хари раскармливали за наш счёт. Тыловые крысы, особенно политработники. Комиссары чёртовы. Теперь всё им не так. Счас же войны нет. Зачем мы им теперь? Это в войну… Александр Иваныч, спасите, Александр Иваныч, выручайте… Поход за походом…. Столько на дно фашистов отправили. А теперь? Политработникам — слава, им теперь — заслуги. А таким, как я, дырка от бублика…

— Не отчаивайтесь, Александр Иванович… Несправедливости много на свете. Но, поверьте, правда своё возьмёт. Вы посмотрите, сколько вокруг горя… — в который раз жалела его дворничиха со шрамом на щеке, полученным ею во время бомбёжки в осаждённом Ленинграде. Пожалеет да, глядишь, и поднесёт шкалик. А сама потом, горестно вздыхая, будет мести двор, ожидая своих двух круглых сирот-внуков из школы».

Оратор встал со стула и огляделся по сторонам. Его бессвязное бормотание вдруг прервалось, и он снова стал искать очередную бутылку водки. Он нашёл запрятанную под кроватью початую бутылку. Долго не раздумывая, приложился прямо к горлышку и сделал несколько глотков. В него опять вселилось веселье, переходящее в злобу воспоминаний. Он завыл и выл до утра, вспоминая, что делали с ним и не раз, и не два уголовники в лагере после первого же его проигрыша в карты. Оказалось, что уголовники были более опытными шулерами. Не хватало ему на флоте настоящих профессиональных партнеров-шулеров для развития природных способностей карточного жулика. Застрял он в своём развитии игрока на уровне шпаны из подворотни.

— Сучьи войны… Будьте вы все прокляты! — чем-то недовольный, он встал, пытаясь разыскать только что найденную бутылку водки, и тут же, запнувшись обо что-то, ему неведомое, рухнул обратно на продавленный старый диван.

«— Зёма, ты тугрики принес али вазелин?

— Деньги будут… Дня два-три и…

— Ты сколько нас формачишь? Все сроки вышли. Долг в карты… Извини!

— Я отдам — слово офицера!

— Знаешь, мы тебя не трогали… Но братве нужен закон, наш закон. Воровской…

— Я же сказал, что отдам!

— Хорошо. Три дня — не больше. Я не собираюсь свой зад за тебя подставлять. Твоим обойдёмся. Иди, время пошло…

— Честь имею!

— Погоди, чё ты счас ляпнул?

— Честь… имею…

— Ты её, эту честь, спереди или сзади имеешь? А в какой позе?

— «Я… я пойду…

— Пошёл…»

P. S. Был такой танкист — Зиновий Колобанов, и был такой подводник — Маринеско. Попробуем вкратце сравнить эти две судьбы. Первый действительно совершил подвиг ещё в предыдущей войне. В советско-финской. Но как-то слишком уж по-человечески раздал папиросы озябшим и полуголодным финским военнопленным, за что тут же был лишён уже присвоенного ему звания Героя Советского Союза по настоящему доносу завистливого особиста. После трибунала попал в лагерь. Но с началом войны был амнистирован и послан на фронт. Под Ленинградом, у посёлка Войсковицы, он как бы из засады уничтожил 22 танка врага. Но до конца своей жизни, несмотря на множество доказательств, ему не верили. Не было нужного покровителя в штабе? А может, и вправду не совершал этого? Но тогда как быть со сказочником Маринеско? С его бортовыми журналами? Плавучую батарею водоизмещением в десять тонн, и за это… за это орден Ленина? За пуски торпед неведомо куда во втором походе, и что? Ещё орден?

А ведь второй, «героический подводник», совершивший всего шесть выходов в море во время войны, но зато обозначивший себя множеством уголовных преступлений, учудил главное в своей жизни военное преступление и требовал за это звание Героя. Он его, пусть и после своей смерти, но получил. А Колобанову никто подобных услуг не оказывал. Он их и не требовал. Он был изранен и стал инвалидом от осколка вражеского снаряда, а Маринеско был смертельно ранен бутылкой водки в печень. Колобанову не надо было травить байки про свои подвиги: он не умел очаровывать начальство и потомков, как это умеют делать и делают флотские офицеры. И его славе действительно не завидовали, не потому ли, что не верили правде? А «славе» Маринеско не только делали вид, что завидуют, и восхищались, восхищаются и будут восхищаться такими небылицами.

Лишь в отставке после войны он был осуждён за обычное воровство. Отсидел. Вроде как бы отсидел, но почему-то ему казалось, что отсидел он зазря и слишком долгий срок провёл на коленях своих любвеобильных и азартных сокамерников. Ему было больно и страсть как неприятно. Он сам ведь любил посылать на это фольклорное место всех, кто понимал, что такое настоящая честь и просто порядочность.

Для офицеров флота Российской Федерации напоминаю: попробовал бы кто-нибудь из пограничников в 1941 отойти без приказа, попробовал бы кто из ополченцев, вчерашних гражданских лиц отойти без приказа, попробовал бы кто из матросов морской пехоты не выполнить приказ и не пойти на смерть напролом, попробовал бы кто из солдат Сталинграда не подняться в атаку по приказу, попробовала бы девчушка-санитарка не вытащить раненого красноармейца из боя и, наконец, попробовали бы мальчишки и девчонки у станков на заводах в тылу не вырезать из металла гранаты, мины и снаряды, даже если по росту они не доставали до рукояток станков, а попробовали бы колхозники в такую войну, чтобы сберечь своих родных и близких, спрятать урожай про запас для себя, попробовали бы раненые, искалеченные солдаты Великой Отечественной войны потребовать для себя особых привилегий во время войны, отказаться от своей Родины, плюнув на присягу и на свое человеческое достоинство. Что бы было с ними и что бы было с нами? А Маринеско не попробовал… Он так «воевал» и в своих экипажах собирал себе подобных подонков. И повезло ему с флотом: там были такие, как и он — адмирал Трибуц, капитан первого ранга Орёл, адмирал Октябрьский, адмирал Исаков, адмирал Кузнецов… Будь они все прокляты!

Генеральный секретарь Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик Михаил Сергеевич Горбачёв сидел и уже довольно долго смотрел на текст прошения ветеранов-подводников. Потом вздохнул:

— Давно уже пора нашу демократическую справедливость восстановить! Свой человек и по духу, и по делам! Одним героем больше, одним меньше — какая теперь разница? Зато хоть у моряков теперь мне будет почёт и уважение! — и, решительно взяв ручку, подписал: «Согласен с присвоением звания Героя Советского Союза Маринеско Александру Ивановичу…».

Выходя из-за стола, он посмотрел на следующую петицию о награждении: «Да, Маринеско, это Маринеско! А не то что этот… Как его? А… Колобанов… Коммуняка проклятый…».

Горбачёв с ухмылкой смёл со стола папку прямо в урну и в очередной раз удивился своей точности и смелости… Наступало время наибольших прибыльных дел для бывшего правителя огромной державы. Ах, какие контракты на рекламы чипсов и бутербродов и всего прочего ждали Горбачёва взамен предательства своей страны. Только такой глава грандиозной державы мог по своему разумению оценить Маринеско. Его предшественникам так и не хватило сил превзойти — нет, не собственные понятия о всяком благородстве в себе, а простые чувства стыдливости и гадливости после прочтения опусов о биографии Маринеско.

«Есть очень показательный для всех нас урок: в первые месяцы войны более 60 % Красной Армии, то есть молодых бойцов, которые были рождены уже в безбожное время и в большинстве своём не были крещёнными — были убиты! Это была жертва несоизмеримая, это была жертва, которая была принесена за безбожие! И войну выиграли крещёные люди — те, кто призваны были для того, чтобы духовно победить вот эту машину, хорошо отлаженную, подобно вот этому Челубею, который сочетал в себе искусство воина и был средоточием духа злобного поднебесного…»