На берегу океана в роскошном двухэтажном бунгало плакал младенец. Его пытался убаюкать уставший сердитый женский голос. Под прохладой тента из парчи в шезлонге отдыхал знакомый нам Саша. Он уже слегка похрапывал, когда на всё бунгало зазвонил телефон. Саша с любопытством стал прислушиваться, но, ничего не разобрав, потянулся за бокалом на столике и наполнил его из пузатой огромной бутылки. Вскоре с успокоенным ребёнком на руках к нему вышла из дома Елена.

— Саша, мама звонила!

— Как она там? А то «не могу всё бросить, не могу, Родина, берёзки любимые!», — откинувшись на спину, передразнил заочно любимую тёщу Саша.

— Ты тоже берёзки не бросил — вон их сколько в кадках! А не хлопотно их на лето в Россию отправлять?

— Ну, что ж поделать — не приживаются они здесь в грунте! Жарковато здесь летом. Слушай, Ленусь, видишь вон тот остров? — лениво поглаживая свой живот, вопросил Сашка.

— Ну, вижу. Ну и что? — удивилась Ленка.

— А давай мы его купим? Картошку там сажать, капусту… В конце концов, аборигенам работу найдём, а то смотреть противно, сколько времени они под пальмами проводят! — Сашка слегка привстал, чтобы дотянуться до бокала с очень крепким нектаром.

— Прекрати деньгами швыряться! У нас вот наследник растет, а скоро будет ещё. Ты об их учебе подумал? В Оксфорд возить придётся. И кончай пить! Я тебе говорю, плевать, сколько это стоит, но ты совсем берега попутал вчера… — ворчать Лена, как видите, уже научилась.

— Ленусь, а не дешевле будет этот самый Оксфорд сюда перевезти? Да и дети под присмотром будут. А то там, в Европе, такой уровень преступности — мама не горюй! Берега я не путаю — глянь, сколько здесь адвокатов со всего мира соседями нашими стали… — миролюбиво попытался оправдаться перед женой Сашка.

— Подумаем — время ещё есть… — согласилась Лена, но при этом так недобро взглянула на мужа, что у того мурашки побежали по телу, и уж они, достигнув бокала в руке мужа, взорвались в нём мелкими, но неопасными пузырьками.

— Так, а что там с мамой? — сразу же согласился со всеми неприятностями в своей жизни Сашка, чем и разбудил в жене музу семейных новостей.

— Слушай, главное чуть не забыла… Мама замуж выходит! — восторженно откликнулась на очередную провокацию супруга Лена.

Саша закашлялся, отдышался, прихлебнул из бокала и вернул его на место:

— Слушай, Ленусь, разве можно вот так сходу такое сообщать? Ты ж меня беречь должна. И за кого?

— Пока сама не знает, — заулыбалась Лена.

— А что, такой большой выбор? — загрустил Саша.

— Ну, во-первых, маму разыскал мой папа из ВДВ. А во-вторых, поп…

— Какой ещё поп? — насторожился Сашка.

— Самый настоящий — из церкви, ну, той, что в конце нашей улицы! Она после нашего отъезда пошла к нему на исповедь, ну, помнишь, я тебе рассказывала? — незаметно убирая бутылку со столика, пояснила Лена.

— Ну, может, помню… Не до этого было… — сконфуженно ответил Сашка, глядя на опустевший столик.

— Так вот он ей тогда напрямик, мол, выходи за меня замуж, с попадьей разведусь, а не то к прокурору пойду! А засада, кстати, тогда и появилась… И вот он теперь с папашей моим отношения выясняет… — покачала головой Лена.

— Кстати, а её, эту засаду из нашего дома ещё не убрали? — Сашка нахмурился и почесал нос бокалом.

— Нет, мама говорит, что как сидели оперативники на чердаке и в подвале, так и сидят. Она им еду носит, — улыбнулась Лена, как бы жалея оперативников.

— Нас ждут… — погладил свой кадык Саша.

— Ага… — согласилась Лена.

— Пусть выходит за полковника. С ним её точно не тронут. Они вдвоём такое устроят… А с попом-прощелыгой пустой номер… Её доля медным тазом накроется, вот увидишь! Попам жениться на грешницах нельзя, а разводиться тем более… Хотя за такие деньги как у неё он потом, если что, и на патриархе сможет жениться… — пустился в рассуждения Сашка.

— Но с попом ей интересней — он болтать умеет. А с папой? Ать, два — и в койку? — томно вздохнула Лена, явно печалясь о нелёгком выборе своей мамы.

— Ну, вот пусть за койку и держится!

— Слушай, Саш, может, и мы тогда, пожалуй, пойдём за койку подержимся? — оживилась Лена, как бы ненароком распахнув коротенький халатик.

— Пошли… — зевнул Саша.

По ночам на этот райский островок опускается реальная жуть. Аборигены рассаживаются у своих костров и плетут небылицу за небылицей про землю, с которой на остров прибыли такие чудовища, как те двое с ребёнком из белого бунгало. Они не боятся даже господ-американцев и при встрече с ними ломают им кости. Поэтому американцы и бегут куда глаза глядят подальше от этих (как их там?) русских! Вот сколько американцев раньше было на острове? А теперь они где? Всё побросали и сбежали! Сколько ресторанов и кафе было разнесено в щепки? Куда теперь остальным туристам ходить? Их боятся даже акулы и спруты! А вспомните, как эта женщина крутила за хвост морского крокодила? И как она его потом шмякнула о скалу?

А мужчину? Его самая страшная на свете змея укусила и потом два дня плясала пьяная, а он её потом ещё жалел и поил из своей бутылки — прямо ей в горло засовывал. Померла от счастья… А ещё он, обозвав заблудившегося после шторма в его доме огромного осьминога головастиком, запихал его в огромную бочку и залил в неё всё, что было в домашнем баре, а потом произнёс страшное заклинание: «недолго лягушонок водку пил!» Но самое страшное — это Будун! Он страшнее всех наших колдунов! Это самый злой колдун на свете! Он умеет вселяться в людей! И тот, в кого он вселился, превращается рано или поздно в русского! И только русские умеют с ним справляться, побеждают его, топчут ногами и слазят с него. Поэтому они и говорят так странно, что, мол, явились с Будуна, и требуют много-много воды, чтобы после битвы с ним восстановить свои силы. Но жадные эти русские, жадные. Вот недавно один из таких русских, которого наш шаман называет Великим Депутатом Ужаса (по-русски — Думы), построил рядом со своим Храмом-хижиной высотой выше облаков карусель и батут с бассейном. Говорил, что для детей, чтобы налог не платить, а детей туда не пускают, он сам только с нашими девушками там отдыхает.

Туземцы они, что с них взять?

P. S. Если кому-то из мэров или губернаторов современной России покажется невероятным преувеличением размеры благополучия героев рассказа, то это значит, что нет предела совершенству, и чиновникам есть куда ещё стремиться в своём стремлении улучшать свое материальное благополучие.

Надоело… Все стремятся или делают вид, что стремятся делать добро. Даже учителя и наставники. Мол, учим разумному, вечному, доброму. Даже в воровской шайке старый вор искренне убеждён, что он делает доброе дело своим молокососам-подельникам, обучая их своему ремеслу. Даже президент, даже депутаты… (А они-то куда лезут?) А уж тем более врач, направляя руку медсестры в нужном направлении, представляет себя наставником-инструктором школы снайперов. А ведь, граждане, на минуточку, в руках у неё шприц с иголкой. А моя задница не очень-то похожа на мишень в тире. Но он, но он-то думает, что делает доброе дело. И так во всём…

Я внимательно огляделся на свой прежний опыт в жизни и пришёл к выводу, что самое бедственное положение с добром и злом сложилось у самоубийц. Со всех сторон они получают советы и рекомендации, но по-прежнему эти несчастные становятся ещё несчастней, послушно выполняя чужие глупости. Ну как, я спрашиваю, и чему научит гуру, учитель самоубийцу, когда сам ни разу не кончал жизнь способами, которые преподаёт? Мошенник. Но я не такой…

Я пережил перестройку! Раз. Я трижды пережил приватизацию на трёх предприятиях! Два. Я, игнорируя красный, до сих пор перехожу дорогу в Российской Федерации только на зелёный свет! Три. Я много-много раз в незнакомых городах и поселениях расспрашивал, как и куда мне надо пройти у натуральных блондинок и не сгинул без вести! Четыре. Я терялся в тайге и одалживал сигареты и туалетную бумагу у волков! Это пять. Как-то раз читал сонеты медведице в берлоге — это шесть! (В благодарность имею балалайку от её медведя). Могу продолжать до бесконечности. Поэтому мне есть что предложить самоубийцам. Итак, вот мои способы.