Не повезло дворникам местной ориентации и близлежащих национальностей… По утрам они с завидной регулярностью стали находить в самых укромных местах не только привычные им кем-то потерянные трусики и лифчики, но и бантики. Дворники вначале ошалело крестились при виде то ли школьных, то ли воинских бантов и бантиков, потом все как один запили! Их срочно поувольняли.

Вновь нанятые дворники из Средней Азии креститься не умели и не хотели, а потому наладили безнравственную торговлю служебными бантами. Недостатка в покупательницах из числа курсанток не было. В городе таких бантов было не сыскать — армейские бантики поступали в училище по особому заказу командования. Иногда по каким-то причинам дворники или не находили нужный бант, или не соглашались на предлагаемую сумму или условия. Вот тогда-то и находилась работа для оставшихся инопланетян.

Только их проделками можно было объяснить курсантке отсутствие своего банта на утреннем построении. Эти же нечистые на руку пришельцы похищали некоторых курсанток и офицеров на некоторое время для проведения над ними своих опытов. Резиденция пришельцев была всем хорошо известна — офицерская общага (общежитие).

Командование жалости к подопытным не испытывало, но использовать на курсантках проверенные временем наказания на гауптвахте так и не решилось.

— Превращать в публичный дом символ строгости армейской жизни не позволю! — заорал однажды, намекая на гауптвахту во время построения, начальник училища и добавил: — Армия это не роддом! А воинский устав не Камасутра. Там всё ширше и глыбже. Кто залетит — марш на гражданку! Увижу кого в обнимку на территории училища или просто голые задницы в неуставных взаимоотношениях — приму свои меры! Выебу и высушу. Точка.

Ряды будущих командиров вздохнули с облегчением: список наказаний не увеличился, а прежний ничего к себе, кроме чувства глубокого удовлетворения, в них не вызывал.

Я спокоен — в моей памяти не одна рогатая фуражка (рога не я им ставил) числится в качестве доказательства необычного благородства офицерского корпуса России. Рогоносцы в погонах никогда не упустят случая увеличить свои ряды. Их жертвами становятся женщины совершенно беззащитные перед мундиром и требованиями воинских уставов. И они поэтому становятся не просто жертвами, а военными трофеями. Во много крат таких трофеев больше у наших «вероятных противников» в их повседневных учениях по всему миру. Но у наших вояк трофеи более натуральны — без силикона и прочего стыда. (Да преисполнится сердце каждого из нас гордостью за это). Поэтому я так спокоен за нашу армию и офицерский корпус: они смогут дождаться любого агрессора и передать ему судьбу своего народа — а там наш народ и эти агрессоры… сами между собой как-нибудь разберутся! Не впервой!

А историю эту пришлось собирать по крупицам воспоминаний всех её участников. Так что всё это гольная правда и никакой тебе отсебятины или фантазии…

Всё началось тогда, когда племяш Степаныча, долго тянувший с отдачей платы за построенный ему дядькой гараж, не выдержал и сам, уже не прячась по барам и казино, позвал его на разговор:

— Дядька, ты извини, но сам понимать должен: время такое! Вот машины из Польши перегнали, продали и тут же деньги в дело пустили… Так что… Пойдём-ка!..

Степаныч с удручённым видом последовал за племяшом. За огромным домом его сестры, удружившей ему таким племянничком и недавно овдовевшей, стояла чёрная шикарная иномарка.

— Вот… — племяш обернулся и, обходя машину развалистой походкой, продолжил: — Нравится, а? Проходимость — улёт, с запчастями проблем не будет, а главное, забудь о своей дурацкой работе и принимайся за настоящий бизнес.

Степаныч ошалело почёсывал затылок.

— Но, но… — только и нашёлся он что сказать в ответ на тираду племяша.

— Не нокай! Не надоело без денег сидеть?

— Да как же тут не посидишь, если даже родственнички так поступают, я и так тебе и цемент, и доски, и железо всякое… Бесплатно ведь всё тебе… Хоть бы за работу… немного бы.

— Вот и я о чём. Денег тебе… Всё равно ведь они когда-нибудь да кончаются, а тут машина, которая сама тебе будет штамповать деньги!

— Чего-то я тебя, племяш, не понимаю. Какие деньги? Да тут только на один бензин… Издеваешься, что ли? Ты посмотри только, сколько же эта колымага бензина должна жрать? Я на мотоцикле не езжу — денег на бензин нет, а ты? Креста на тебе нет, хоть ты и племяш… — махнул рукой Степаныч и, обиженно сопя, побрёл к воротам.

— Э-э, стой-ка! — остановил его племяш. — Ты сперва выслушай, а потом тут бодягу разводи, если, правда, захочешь.

— Ну… — остановился Степаныч.

— Это же не просто машина… — племяш почистил об свой малиновый пиджак руку с перстнями и залюбовался блеском золота.

— Да-да, штамп для денег, слышал я это. У тебя копейку не вырвать, а мне этот штамп отдаёшь? — негодующе развёл руками Степаныч.

— Ты же ничего не понимаешь. У меня один бизнес, а это — другой, я за всё хвататься не могу! Да и таким бизнесом мне рановато заниматься, я потом, в старости, перейму у тебя дело. Ты хоть знаешь, что это за машина? Ка-та-фалк!!! Не дошло?

— Ты чего это, а? — Степанычу от обиды стало даже как и душно.

— Стой-стой! Всё уже просчитано! Покойников у нас на чём везут? На грязных задрипанных грузовиках! Никакой цивилизации, а в городе (зря он так, конечно, наш городишко обозвал) полно уже состоятельных цивилизованных людей. Усёк? Цены устанавливать будешь сам, бумаги какие нужно я оформлю, конкурентов нет и не будет.

Степаныч засомневался и даже как почувствовал угрызения совести за свою глупую обидчивость. Обсудили всё и даже обмыли новую светлую жизнь с покойничками. Племянник даже тост предложил, чтоб их было ещё больше, чем сейчас, но Степаныч остановил его:

— Да ты что? Больше чем сейчас, при демократии, будет только после ядерной войны! Зачем мне тогда катафалк? Сейчас в самый раз: без работы чтоб не сидеть — дай бог здоровья всем нашим президентам и депутатам!

Вот так и началось то, что не только в корне, но и «в натуре», как говорят нынешние хозяева жизни, изменило путь к вечному забвению нашего городка (или всё-таки города?). В трясине всеобщего наплевательства родной земли его что-то развернуло задом наперёд, и чья-то воля сверхъестественного происхождения подарила ему пинок в качестве ускорения. Город затрясся от скорости перемен и вылетел прямиком в будущее, стряхивая с себя свою вечную дремоту и переполненные мусорные баки под ноги манифестантов, вечно митингующих сборщиков мусора и прочих праздно болтающихся путан. В том, что воля принадлежала провидению, никто не сомневался, но кого оно выбрало для своего представительства? Вот в чём вопрос! Тут-то мнения и разделились: одни считали, что судьбу, другие — самого чёрта!

…Светила луна, и при её полупьяном свете привиделись Степанычу какие-то трез-з-ы-вы-ые пророчества. Племяш проводил его под руки к самой калитке и, вернувшись к своей матери, роскошной дородной женщине в самом соку, икая и задыхаясь от смеха, признался:

— Кто б у меня эту дрянь купил бы, а? Ик… Я и сам охренел, когда переехали границу ночью и рассмотрел, что же мне подсунули. Ну, козлы, ну козлы! Ничего, мы ещё это… Разберёмся с ними!

Мать, полупьяно улыбаясь, с гордостью смотрела на своё крутое чадо. Затем по безмолвному приказу сына обтерев платком, лежавшим на её плечах, подала ему мобильный телефон. Катафалк вздохнул выхлопной трубой и, подмигнув подбитой фарой луне, поплёлся вслед за Степанычем безо всякого управления человеком…

Городок наш, повторюсь, если судить по числу жителей — вся Рассея, и считаться городом — да, право имеет! А если по архитектуре, то, как бы вам это сказать помягче, ну, тоже вся Рассея — такая же раздольная, путаная, пельменно-квасная… Но так ничего, жить можно. Вот потому-то Степаныч ещё как-то, где-то в потёмках своей души хоть и сомневался в экономических расчётах племяша, но успокаивал себя следующим соображением: «Вон как быстро всё разворовали вокруг, и не без племяша. Умеют, умеют, и нюх у них на выгоду прям собачий, не пропадём, авось!».