Горожане и вправду после появления своего катафалка заторопились на погост. Первым клиентом стал дружок племяша Вовка-банщик.

— Здорово, Степаныч, поехали!

— За сколько? — деловито осведомился хозяин вновь открывшегося похоронного бюро.

— Не обидим… — хмыкнул Вовка.

Однако покойника на месте не было.

— Счас будет, и не один, — успокоил Степаныча Вовка.

Степаныч хорошо знал заброшенный кирпичный заводик, на котором работали ещё его деды, и нынешнюю дурную славу этих развалин. Он вышел из машины размять ноги, но один из сопровождавших Вовку, интеллигентного вида бандюга, предостерегающе протянул к нему руку. Степаныч, хмыкнув, воцарился на прежнем месте. Тишину, как и прочие обещания демократов, разорвали выстрелы, перешедшие в какофонию беспорядочной пальбы, впрочем, продолжалось это совсем недолго. Степаныч не успел осушить весь термос с чаем, как из проёма ближайшей стены показались подручные племяша и Вовки, волоком тянувшие какие-то огромные чёрные полиэтиленовые мешки. Мешков было три…

— Потом ещё за двумя приедешь, — подув в дымящийся ствол пистолета, сообщил ему Вовка. Один из подручных сел рядом со Степанычем и, отсчитав, протянул ему несколько крупных купюр с чужеземными святыми.

Приехав на кладбище, пассажир небрежно показал в сторону крематория. Крематорий — гуманитарный дар благотворительного Фонда мировой демократии — был гордостью нашего городка, вызывавшей зависть и восхищение других городов, которым только и достались что рекламные щиты да передвижные биотуалеты (сортиры). Основные средства этого фонда воплотились в белокаменных стенах последнего писка мировой цивилизации, плавно перешедшего в вопль нашей благодарности.

— Так!.. А документы какие есть? — поинтересовался вечно с похмелья, но всегда чисто выбритый директор крематория Самуил Иванович, бывший врач-педиатр, благодаря своей сказочной национальности сделавший головокружительную карьеру с помощью зарубежных попечителей демократии.

Бандит вытащил из кармана аккуратную пачку банкнот.

— Отказники, что ли? — смахнув набежавшую слезу, спросил директор. — Как только земля носит таких людей?

— Вот-вот, и мы о том же, — охотно подтвердил бандит.

— Да я не об этих, — указав рукой на мешки, выдавил из себя сквозь слёзы директор, — я про их наглых бессердечных родственников. Отказаться от… от…

— Мало, что ли? — тупо уставился на него бандит.

— А сам как считаешь? Должен же кто-нибудь на этой земле побеспокоиться о горемыках, — и Самуил Иванович вновь залился горючими слезами.

Бандит задумчиво пошарил по карманам и со вздохом облегчения извлёк ещё кучу бумажек. Слёзы на лице директора мгновенно высохли, и он, вытерев мокрый нос о полу малинового пиджака бандита, с обречённым выражением лица ловко пересчитал деньги, затем, перекрестившись пачкой денег, монотонно забормотал:

— Так, все трое — жертвы несчастного случая, безымянные, безродные и даже не в розыске.

Его руки, как руки фокусника, мгновенно извлекали из карманов бумажки и блокнотики и так же быстро что-то писали на них авторучкой, сверяли что-то с часами и с компасом, манипулировали пейджером и, вытащив колоду карт, стали тасовать её и показывать фокусы, недоступные простым смертным.

— Впрочем, этого не надо, — спохватился директор, и карты исчезли видением в одном из его многочисленных карманов. — Так… Значит, так… Они записаны жертвами… столкновения с ураганом на Гаити… Нет, эти уже у меня есть. Жертвы неправильной парковки крылатых ракет у детского сада… Нет, эти места уже заняты… Жертвы, жертвы, ставшие деликатесами для снежных человечков… Нет, и эти уже есть. Во… Жертвы насилия Белоснежки и гномов! С милицией я сам разберусь.

— А по-христиански как-то нельзя? — возмутился Степаныч.

— Вы что, рехнулись, уважаемый? — очень серьёзно обиделся Самуил Иванович и внушительным тоном приступил к объяснениям: — Есть две причины. Первая: милиция бытовухе не поверит и в несчастный случай применения испорченных лекарств и негодных врачей тем более. Экзотика им нужна! И второе: экзотика нужна не только им, но и интуристам! К вашему сведению, у меня организованы экскурсии со всего света в наш крематорий. Что им прикажете показывать? Дотаций от городских властей нет — самим выкручиваться надо!

(Правду он говорит, хоть и сказочной национальности, но здесь ни на йоту не соврал! Иностранцам пришлось даже разрешить в качестве сувениров не только фотографироваться на память рядом с урнами с прахами экстравагантных жертв российской демократии, но и покупать сами урны, дабы пополнить городскую казну, а свято место разве имеет право пустовать?! Хотя здесь и святость ни при чём — экономика! А она всегда прежде всего.)

Скучать ни в тот день, ни в последующие дни Степанычу стало некогда. Едва пересчитав бандитские (тьфу, ты, бизнесменские!) деньги, он обнаружил несомненные признаки популярности: его машину долго рассматривала местная знаменитость, разодетая в пух и прах, — Сашка-брокер. Этот Сашка получил бессмертное признание сограждан после того, как вместе со сгинувшим на Западе управляющим местного Госбанка оставил с носом не только ныне живущих, но и их будущие поколения.

Но особенно его полюбили после продажи акций всей местной промышленности тому же Западу. Однако при аресте и обыске никаких денег и никакой роскоши обнаружено не было, чем и была подтверждена необычайная честность Сашки-брокера. Граждане заволновались на митингах и пикетах, требуя от властей свободу для Сашки. И Степаныч грешным делом принял участие в этих шествиях. Главным аргументом граждан против законности стала сама мысль о том, что только на свободе Сашка, ободрав жителей других городов, вернёт хотя бы своим землякам вклады и сбережения. Сашку выпустили, другие города взвыли, но денег своих так больше ни те, ни эти не увидели. Утешились тем, что никому не обидно — все в дураках.

Сашка подрядил Степаныча на похороны своего бульдога.

«Бульдог так бульдог, почему бы и нет? — разглядывая оплывшую жиром бесформенную громадную тушу, подумал Степаныч. — Тем более за такие деньги…»

Бульдога схоронили помпезно там же, в крематории, как жертву сексуально озабоченных бродячих котов. Небольшая заминка, правда, произошла при отпевании, но батюшка, получив от брокера под ризу конвертик с деньгами и напомнив Саше о честности, всё-таки пересчитал при всех присутствующих деньги и затем уже без всякого смущения, обозвав пса рабом Божьим, умело довел панихиду до конца.

Граждане мёрли, как умели, и скоропостижно, и не очень, но массово, как бы чувствуя свою ответственность за процветание нового похоронного бюро. Степаныч даже позволил себе благотворительность, хороня малоимущих почти задаром. Позже он втайне от всех применил ещё одно демократическое нововведение — гробы многоразового пользования. Для этого ему пришлось подружиться с Самуилом Ивановичем, и тот вместе с кладбищенским сторожем исправно стал снабжать всех нуждающихся этим добром. Иногда, если позволяла обстановка (когда провожающие очередного покойника были мертвее виновника торжества), Степаныч играл с директором и Васильичем в карты. Но уж слишком быстро сторож Васильич приходил в невменяемое состояние, а директор начинал явным образом жульничать в соответствии с библейскими заповедями своего народа. Степаныч фыркал, обижался, но пагубная сила привычки брала свое…

Вскоре катафалк стал приносить и побочные доходы, и Степаныч чуть было не забросил азартные игры на кладбищах. Катафалк стал использоваться как такси, что случайно как-то само собой произошло. Степаныч подвёз ненароком (в тот день он был без работы) под вечер подвыпивших сограждан, на обратном пути прихватил влюблённых, довез их до чистого поля, где целомудренно (что было очень благоразумно с его стороны) вышел из машины. Срамотно как-то было глядеть на бесстыжую нынешнюю молодежь.

Потом как-то свыкся и за дополнительную таксу позволял использовать влюблённым дежурный гроб не по назначению. Приводилось иногда и свадьбы обслуживать: гроб тогда убирался, катафалк разукрашивался ленточками и цветами, оставшимися от предыдущих похорон, и флажками. Правда, и здесь находились такие, которые, скаредно подсчитав услуги по тарифу, требовали водрузить гроб на прежнее место, чтоб без обмана, обсчёта и обвеса всё было!..