— Понял, будет тебе с конфискацией. У меня из головы не выходит эта листовка. У кого-то в городе радиоприёмник остался… Озаглавлено-то как: «Из сводки Совинформбюро»… Тряхни-ка своих стариков — у кого это приёмник спрятан?

— Постараюсь.

— Аккуратней только, — сжал губы гестаповец и, прищурившись, дополнил: — Радиоприёмник — вещь ведь дорогая, не каждой голытьбе до войны была по карману. Припомни, кто до войны посостоятельней был, — и вперёд! Городишко небольшой, так что поскорей бы надо…

— Ну, это само собой… А что, Москву ведь взяли же? — осторожно произнёс поп.

— Да пока нет… Но возьмут. Потери у большевиков такие… — махнул рукой собеседник. — Ни один народ, ни одно государство после таких потерь оправиться не сможет. Большевистский зверь на последнем издыхании… Думаю, к Новому году фюрер управится с ними.

— Дай то Бог! — истово многократно перекрестился священник.

Собеседники не торопясь сели за стол, священник перекрестил еду на столе и бутылку водки из старых, советских ещё запасов, и, зубами стащив с неё пробку, разлил по стаканам. На аппетит священник никогда не жаловался и времени на еду не жалел.

Дом возле железной дороги с полуразрушенной крышей, непригодный для жилья, был всё-таки жилым. Заселён несчастными жителями, у которых не было никакого выбора. Он был переполнен людьми, хотя и был изрядно повреждён во время боёв за город. Теперь оккупационные власти наводнили его по специальным разрешениям множеством беженцев и погорельцев. Жили целыми семьями даже на полуразрушенном чердаке. А в подвале пространство с людьми делили ещё и крысы. Но там было всё же потеплее, хоть и воняло.

В двери с щелями одной из комнат тихо, аккуратно постучали. Уставшая от стирки чужого белья женщина с удивлением на бледном лице вытерла руки сухой тряпкой, взяла со стола керосиновую лампу, чтобы посветить, подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Открывай, Степановна!

Женщина открыла засов двери, услышав знакомый, почти родной голос священника.

В квартиру, опрокинув с табуретки на пол корыто с мокрым бельём, ворвались полицаи и гестаповцы. Как-то не сразу, но мать вихрастого подростка поняла, что её сына бьют нещадно полицаи… Но за что? Она бросилась к нему — её тоже принялись избивать ногами и кулаками.

Через четыре дня на привокзальной площади засуетились плотники, проверявшие прочность конструкции дежурной виселицы. А затем всех попавшихся в очередной облаве горожан полицаи согнали к привокзальной площади. Вскоре из-за перекрёстка показался крытый зелёным брезентом грузовик в сопровождении мотоциклистов. Кортеж обогнала легковая пепельного цвета машина и остановилась у здания вокзала. Из неё вышли двое: офицер в чёрном мундире и человек в штатском — Вольдемар и переводчик.

Из подъехавшего грузовика выволокли полуодетых растерзанных людей. Толпа заволновалась, раздались крики и плач, но под взглядами и окриками полицаев всё стихло.

Один из полицаев распихал в шеренгу прижавшихся к друг другу узников и подозвал напарника с заготовленными плакатами. Вдвоём они быстро и ловко навесили на шею каждому приговоренному по плакату. На этих плакатах лаконично чернело: «Партизан». Затем связанных потащили по приставленной деревянной лестнице на эшафот. Вскоре к офицеру подбежал и бургомистр города, в котором так бесцеремонно бывшими советскими школьниками был нарушен немецкий порядок. Переводчик забубнил обращение к горожанам от имени военного коменданта, потом зачитал текст приговора юным преступникам и их учительнице. Мест на виселице хватило всем.

Отец Кирилл с сумрачным видом полез было на помост виселицы, но передумал, встретившись взглядом с учительницей. Зато он сразу же отметил её упругую обнажённую грудь в изорванном платье и усмехнулся: «Тварь, могла бы ею зарабатывать в офицерском казино, да и мне сгодилась бы для исповеди на явочной квартире».

Он отошёл от ступенек, ведущих на виселицу, и замахал кадилом. Стоявший рядом изрядно выпивший дьяк загнусавил и вместо отца Кирилла прочитал заупокойную. Погода была мерзкой: валил хлопьями, сбиваясь под порывами ветерка в целые охапки, снег, незаметно крепчал морозец, затягивая грязные лужи ледком. В такую погоду и простыть было проще простого, потому священник и пожертвовал чужой глоткой.

Вечером бургомистр лично засвидетельствовал своё почтение отцу Кириллу и подарил попадье от долгожданной, такой родной власти совсем новую, почти не ношенную беличью шубу с воротником из горностая. До поздней ночи в доме рядом с церковью веселились гости и большая семья почитаемого пастыря.

…Несколько дней ветер раскачивал тела повешенных. А на паперти церкви среди кучки нищих и калек батюшка иногда, если находилась у него свободная минутка, утешал новоявленную, в кровоподтёках, сумасшедшую женщину словами о смирении и терпении. В благодарность за утешение она развязывала иногда свой носовой платок, связанный узелком, и, доставая оттуда вместо денег булавки, пуговицы и остатки каких-то бус, пыталась одаривать ими нищих. В саму церковь её было велено не пускать…

Смилуйся над нами, Господи!

P. S. Одной из главных причин в поражениях РККА в 1941-42 годах была религиозность многих красноармейцев и населения. Если это неправда, то откуда у фашистов появилось свыше полутора миллионов полицаев и карателей на оккупированных территориях? Ведь при наборе в полицию или в карательные отряды попробовал бы кто из пленных или граждан на оккупированной территории доложить оккупантам о том, что он не верит в Бога… Его бы расстреляли как коммуниста или комсомольца. Немцы хорошо понимали, что можно ожидать от таких советских людей, не верящих в Бога. И именно из бывших верующих военнопленных были сформированы и карательные отряды, и полицейские участки, и подразделения хиви в вермахте. Коммунисты и комсомольцы к этому не причастны. И все карательные отряды были сформированы в 1941-42 годах. Попытки попов присосаться к великой победе — это попытки алчных кровососов в рясах выдать белое за чёрное, а чёрное за белое. Если бы это было не так, то немцы не комиссаров и Жидков, а верующих со священниками расстреливали…

«Вдруг видим, — вспоминал один из его сопровождающих, — мужик ведёт по дороге корову, всю обвешанную сосисками. Украл на комбинате сосиски, а чтобы перевезти их домой, заодно спер и корову. Охрана Микояна хотела его арестовать, но Анастас Иванович не позволил. Стоит, смотрит и говорит: «Какой талантливый у нас народ! Разве можно такого изобретательного человека сажать!» А корову с сосисками обратно на комбинат отправили».

Из открытых источников.

Москвички обрадовались. От такого, такого количества желанных иноземцев, жаждущих их объятий, у какой из них голова кругом не пойдёт? И началось… Московские милиционеры вскоре потребовали от своего начальства объяснения происходящему и дополнительные служебные инструкции. Начальство вместо объяснения и юридической помощи пообещало молоко и усиленное питание за необычную вредность их ночных бдений, то бишь дежурств, в парках и скверах столицы.

Днём на встречах жителей столицы и гостей фестиваля было как-то более романтично и официально — сказывалась усталость от ночных сексуальных кошмаров. На ВДНХ для всех гостей столицы открылись многочисленные новые выставки достижений советской страны, слегка прикрывавших срам дефицита в её многочисленных провинциях. Впрочем, это мало интересовало случайных посетителей — там было слишком пафосно от увеличенного числа милиционеров и людей просто в штатском…

Вот так шёл день за днём, делегаты целомудренно позировали бесчисленным фотографам, давали интервью для репортёров всех мастей, веселились на концертах и экскурсиях по заводам и фабрикам, а по ночам Москва превращалась в огромный бордель! Такого даже Содом и Гоморра не всегда видывали. Подворотни, бульвары и пустыри превратились в ночные сексодромы — москвички оттягивались по полной программе. Нет, не гости столицы совращали аборигенок (зачем же так опрометчиво легкомысленно судить о москвичках) — это сами с виду невинные московские школьницы и женщины воинственных возрастов обучали делегатов премудростям и искусству полового сношения. Таких храбрых и влюбчивых, готовых на все жертвы проституток, изумлённые иностранцы у себя на родине не знали. Почти любая идущая по улице особь женского пола, независимо от возраста и внешнего вида, немедленно соглашалась со всеми главами неизвестной им тогда Камасутры после малейших намеков на любовь со стороны гостей столицы. Согласны были и на одиночные совокупления, и на групповые — было бы только исполнено желание гостей столицы великого государства. Гостеприимство и щедрость москвичек не знало границ. Никаких: ни городских, ни государственных, ни нравственных, ни венерических…