— Дак не больно-то они нас жалуют… Облавы за облавой… Большевиков-то всех вроде перевели… Идешь по улице и боишься и дрожишь. Разве это дело? — заскулила попадья.

— Хватит сопли пускать! Завтра у тебя будет шуба… У мясника-то нашего с рынка родственничек этот — подпольщик, хотя, скорей партизан. Какую, говоришь, он шубу обменял на мясо и масло у этих… — постучал пальцами по столу священник.

— Какая разница, у кого? Настоящая, беличья. А воротничок горностаем оторочен, — радостно воскликнула попадья, протягивая стакан и солёный огурец мужу. — Такая нонче редкость…

За столом, за которым собрались к ужину домочадцы, матушка бросала восхищённые взгляды на своего благоверного супруга и старалась чем только можно угодить ему.

После трапезы отец Кирилл быстренько собрался и уже у двери предупредил жену:

— Голытьбу соседскую, до милостыней охочую, взашей гони. А то опять на ночь глядя притащатся и комендантского часа не побоятся, намусоря, да половицы замузюкают. Хватит, добрые дела по воскресным дням делаются, а не по будням!

Попадья благословила богом ей данного мужа и закрыла дверь за ним. Отец Кирилл, выйдя, на улицу, перекрестился на маковки церкви и торопливо зашагал в сторону явочной квартиры. Он хорошо ориентировался в вечерних сумерках, опустившихся на пустынные улицы. На перекрестке он обернулся в сторону дороги, ведущей к привокзальной площади. Там, он это знал точно, больше недели уже пустовала дежурная виселица на восемь мест.

— Ничего, простаивать не будет… — прошептал он в свою окладистую бороду и ускорил шаг.

На явочной квартире его в назначенное время всегда ждал переводчик из гестапо — самому священнику в категоричной форме запретили даже близко подходить к зданию бывшего горкома, где теперь располагалось зловещее заведение под странной и ещё не очень понятной для людей аббревиатурой «гестапо». Надпись была на кириллице, чтобы не смущать бестолковых горожан всякими сомнениями.

Сотрудник гестапо, бывший белогвардеец, развалившись на диване, небрежно помахав рукой, поприветствовал батюшку:

— Ну, что-нибудь серьёзненькое или опять бабьи сплетни: кто к кому ходит, кто во что одет, у кого куры не так несутся, как надо бы, а у кого коза пропала?

— Владимир… — начал было поп.

— Вольдемар! Вольдемар, — подняв кверху указательный палец, остановил его гестаповец. — Вольдемар, батюшка, просто Вольдемар. Сколько можно повторять?

Он встал и, подойдя к столу, взял графин и разлил по гранёным трофейным стаканам водку.

— Ну, давай… — поднял он свой стакан. — За победу великой Германии над большевистской сволочью! За избиение красной гадины!

Отец Кирилл опрокинул в свои пухлые губы стакан и взял слово. Именно так взял, как будто он был в церкви, и наступила очередь проповеди. Только на более понятном языке:

— В городе завелась-таки, завелась большевистская вошь! Настоящая…

— Да? — меланхолично произнёс Вольдемар, разглядывая что-то более интересное на дне опустевшего стакана. И что дальше?

— Тут недобитки из местных жителей сталинские прокламации пишут и на заборах потом расклеивают. И я знаю, знаю, кто это делает. Вот, посмотри! — тут он нагнулся и, вытащив из рукава своей рясы свёрнутый вчетверо листок бумаги, протянул его собеседнику.

— Это интересно… — прогнусавил Вольдемар, сморкаясь в платочек.

— Ещё как интересно! — воскликнул священник, воодушевляясь до приступа ярости. — Эти гадёныши — красная сволочь — чёрт знает что пишут в этих листовках! Ты только прочти!

— Да прочту, прочту, не ори… — Вольдемар ещё раз высморкался в платок, спрятал его в карман брюк и взял наконец рукописную листовку.

Собеседники вскоре взглядами согласились со степенью опасности, нависшей над Третьим рейхом. Ораторский зуд человеческой речи всегда не вовремя начинал терзать батюшку:

— Адольф Гитлер — это карающая десница Божья! Многая жертвы Русь должна принести, дабы смыть кровью безбожников все грехи человеческие. Можешь себе представить, что ни один, ни один из этих ублюдков-школьников не крещён?!

— Да, и сколько их?

— Вот полный списочек… — из другого рукава рясы появился ещё один листок.

— Сведения точные? — рассеянно гляди в пол, спросил гестаповец.

— А то как же? На исповеди получены… А ещё один человечек тебя точно заинтересует…

— Да подожди ты! — с досадой отмахнулся от попа эсэсовец. — С этими разобраться бы… Да, к тебе тоже вопросы появились…

— Какие ещё вопросы? — поперхнулся отец Кирилл.

— Налоги не платишь…

— Как не плачу? Побойся Бога! — перекрестился поп.

— Да не с церкви, хотя… С мастерской, с мастерской, где свечки варганишь да крестики клепаешь. Как же так?

— Ну, так это я… — промямлил священник, отворачивая от собеседника своё лицо с бегающими глазами.

— Нет, батюшка, у великой Германии на первом месте стоит порядок! «Орднунг» — понимаешь это слово? — внушительно произнёс Вольдемар. — Это у русских на первом месте стоит «авось». Германия, батюшка, великая Германия… Не то что рейхсмарка, у них каждый пфенниг на счету. Кончай эту безалаберность, а то и на заслуги твои не посмотрят. Неужто думаешь, что германцы просто так церковные приходы разрешают открывать безо всякого присмотра и контроля? А кустарные мастерские и вовсе на самотёк пустят? А ты ведь ещё и с церковной кружки умудряешься попадье на семечки соскрести… Думаешь, германцы считать не умеют? Попадёшься — никто тебя не спасёт.

— Ну, бес иногда путает… — Кирилл судорожно вытер рукавом рясы испарину со лба.

— Да и с полюбовницами поосторожней. Среди них и наши сексотки есть, — улыбнулся гестаповец.

— Кто, например? — тревожным задрожавшим голосом поинтересовался поп.

— Да хоть бы Галка или Шурка… с хлебозавода… — усмехнулся эсэсовец. — Только я тебе ничего не говорил. И тратиться на них поменьше надо. Щедрость я за тобой как-то не замечал…

— Да пьянка, будь она неладна. Послушай, Вольдемар, как бы мне по весне приход сменить? — заёрзал, вспомнив про свои планы, священник.

— В каком смысле? — оторопел гестаповец.

— Да не в смысле перестрелять и новый набрать, а в смысле перемены места жительства, а то коситься некоторые прихожане начинают и слишком недобро посматривают. Ладно бы мужики, с этими-то просто. А то ведь старухи… шептаться стали… — просящим тоном произнёс поп.

— Поживём — увидим… — в отсутствии меланхолии Вольдемару отказать было нельзя.

— Вон в Ипатьевке священник пропал… — продолжал гнуть свое поп. — Не к партизанам ли?..

— Да ладно тебе. Там тоже не всё так просто… — многозначительно взглянув на попа, ответил гестаповец.

— Мне бы для смены прихода и аусвайсы какие бы по новой выправить…

— Да уж… Это дольше судьбы невозможно прожить. А дольше биографии… Были б документы на новые биографии — и живи… — помахал Вольдемар рукой, как бы дирижируя воображением предателя. После некоторого раздумья он продолжил:

— Да уж… А чем мы, батюшка, от язычников отличаемся? Ну, были раньше бог ручья, богиня очага, бог злословия и речи и так далее — список очень длинный. Этот список мифологических персонажей язычества мы переименовали в святцы. Святые на все случаи жизни у нас, такие же, как у язычников. Каждый знает свои профессиональные обязанности. Сейчас же мы их просто называем не богами, а святыми угодниками. И на ранги их поделили — чинами, то есть, наградили. И Олимп у нас есть свой — Эдем, кажется? Ну, хватит об этом, а то и я сейчас безбожником стану. Вот теперь давай дальше выкладывай!

— Завелись у нас ещё паршивые овцы… Да, дела…

— Да хватит повторять — я уже давно всё понял! — оборвал священника Вольдемар. — Говори по делу.

— Ну, там ещё мясник этот… Такую речь недавно старухам толкнул! Как будто церковь с митингом спутал!

— Много ты ему задолжал? — ухмыльнулся Вольдемар.

— Да как сказать… С конфискацией мне бы хватило… — на минуту прервался священник и продолжил. — Племянник его — ему вовсе не племянник! Дымком от костра частенько его одежонка пахнет… Как будто в лесу живёт. Холодно ведь там…