Любой литератор, достигший невероятных успехов в правописании, становится неинтересен читателям. Чем больший успех в правописании, тем сильней разочарование читателей. Самые никчёмные и ненужные люди для читателей — филологи. (К чему это я?)

Судьба Макчейни сама боялась своей непредсказуемости. Поэтому он добросовестно причинял или просто дарил все мыслимые и немыслимые неприятности, беды и потери окружающим его людям. Ни один дивизион в ПВО Северного Вьетнама в отдельности не сбил столько американских самолётов, сколько их уничтожил Макчейни. Условностей он не признавал, но так организовывал обстоятельства, что не уничтожить хотя бы один самолёт за каждый месяц своей службы он считал для себя дурным тоном.

Макчейни был сыном и внуком адмиралов. Поэтому до адмиральских погон ему надо было где-то переждать, пережить этот самый весёлый для него отрезок жизни. Пережить с размахом, обычным для отпрыска такой семьи. Места, где он проходил службу, превращались в аттракционы укрощения самых совершенных самолётов бесстрашным идиотом. После него авиабазы подлежали внеплановому восстановлению. Однажды он, весело кривляясь, со словами «чёртово корыто!» угробил авианосец. Самолёт, к которому он тогда направился, чтобы выполнить полёт, самопроизвольно активировал ракеты и бомбы и запустил их в командную настройку авианосца. Затем сдетонировали бомбы. Вот такая диарея у боевой техники происходила при виде Макчейни. К боевым действиям после такого фейерверка корабль стал непригоден и его после капитального ремонта перевели в разряд учебных плавучих баз. Но особый праздник удался Макчейни в пятницу, тринадцатого числа (что наводит на некоторые раздумья), в 1965 году.

Макчейни уже завершал свой полёт, когда внизу, на залитой солнцем океанской глади, он случайно разглядел огромное количество кораблей и среди них выделялся великан. Остальные рядом с ним были похожи на дамских собачек возле кита. Это была гордость Америки — линкор «Фридом Кондом». Неистощимое англосакское любопытство взяло в нём верх над разумными командами руководителя полётами. Самолёт Макчейни ринулся вниз и пошёл на бреющем полёте в сторону линкора. Любознательность его не знала границ, вот потому-то его слава конченного придурка как метлой смела матросов и офицеров экипажа линкора за борт. Первым сиганул в океан флагман — отец своего сына, адмирал Джон Макчейни (средний) со словами:

«Боже, храни Америку!».

И не зря. Как обычно, техника не подвела Макчейни — его пальцы во время полётов в такт звучащего джаза в наушниках нажимали на все подряд кнопки, гашетки, рычаги и ручки. От фюзеляжа отделились две бомбы, которые в нужное время пилот забыл сбросить на мишень морского полигона, и полетели точно в линкор. Макчейни развернулся и, увидев множество оранжевых точек на воде, понял, что это люди в спасательных жилетах. «Чего так волнуются? Я же ещё разворот сделаю. Ишь, как им понравилось, руками машут…»

По решению трибунала отца-адмирала отправили в ссылку командовать военно-морскими силами НАТО в Европе, а Джонни отправился на сухопутную базу вблизи Сан-Франциска. А линкор… А что линкор? В полузатопленном состоянии он отправился в неизвестные дали, став очередным «Летучим голландцем».

Америка без войн существовать не сможет. Но и становиться жертвой войн ей не позволяет лицемерие христианского смирения. Как это ни покажется странным, Америка боится крови… Собственной крови. Чужой — нет. С равными себе или с более сильными противниками Америка никогда воевать не будет. На таких она натравливает своих должников или обиженные страны, уже имеющие печальный опыт своей агрессии против такого сильного врага Америки. Она будет создавать союзы, в которых неравноправие в её пользу приносит ей львиную долю трофеев. Такая политика Америки помогает ей истощать сильных противников до начала самой войны. Но и тогда она не вступает первой в войну — для этого хватает дураков в правительствах других стран. Америка очень любит получать удовольствие нападать первой только на слабые страны. А чтобы её историческое шулерство не так сильно бросалось в глаза, слабые страны-жертвы обвиняются ею в самых немыслимых преступлениях. Даже в таких, какие свойственны только и только ей самой. Так она начинала очередную войну. Войну во Вьетнаме.

Макчейни, чтобы ускорить свой жизненный путь до адмиральского мундира, записался добровольцем на эту войну. Нет, он не был идиотом до такой-то степени. Упаси бог! Просто он, как обычно, не глядя подписал вместо листа с полётным заданием кем-то услужливо напечатанный рапорт о командировке во Вьетнам. А с чего всё началось? Командир авиабазы Боб Хук в диспетчерской с тоскливым видом проглотил очередной стакан виски и дрожащим голосом спросил:

— Этот ублюдок закончил полёт?

— Закончил, сэр… Там вон какой-то дым виден. Значит, приземлился, — ответил ему трясущийся от пережитого диспетчер.

Весь персонал авиабазы с ужасом всматривался в последствия очередного приземления Макчейни. К месту посадки его самолёта уже прибыли пожарные машины и катафалки. Вечером, еле ворочая языком, Боб жаловался неведомому собеседнику по телефону:

— Я больше не могу. Я его убью, а меня за это не просто лишат удовольствия от электрического стула или виселицы — объявят меня коммунистом! А это, сам понимаешь… Да-а, тебе хорошо говорить… Какой ещё журналист? Сплавить его во Вьетнам? Чёрт, это идея! Да, но как, но как? Да, он подписывает всё не глядя… Ну, я позвоню тебе сразу же… И ты думаешь, это сработает? Отрежет ему все дороги назад? Попробую завтра же! Если сработает, я тебе… Что ты хочешь?.. Карту с секретными маршрутами наших стратегических бомбардировщиков и коды к детонатарам атомных бомб… где? Да всё что хочешь… Да плевать, если сработает… А сверху вдобавок я тебя на День благодарения так напою, что внуки твои заикаться будут!

Следующая неделя началось с выпуска свежего номера газеты «Кляузен дас ист Фантастиш», всегда радовавшей своими сенсационными новостями немецкую диаспору Сан-Франциско. В ней на первой полосе, под фотографией Джонни, большими буквами прославлялось решение придурка идти воевать за Америку во вьетнамские джунгли. Статья была подписана самим главным редактором — Шоном Данке. На этот номер малоизвестной газеты тут же обратили внимание монстры американской прессы: «Оскотинелли Таймс», «Бигмачен Геральд», «Сивкоббыл Мерин», «Паранойя Трибюн» и даже «Памперс Ньюс».

Все читатели, с кем его когда-либо сталкивала судьба, радостно вздохнули. (Вера в свободную прессу давно уже стала ценней и священней веры в Господа.) Вслух не говорили, но мысленные пожелания, чтобы там наконец-то ему свернули шею, материализовались в торжественные проводы. Так в Элладе провожали на подвиги донельзя осточертевших полубогов. Бесновались оркестры, рота почётного эскорта оберегала Макчейни от каких-либо других решений, цветы, гирлянды воздушных шаров украсили весь город, прошёл воздушный парад самолётов с ещё не разгромленной им авиабазы, гремели молитвы и бесчисленные обещания запомнить его во веки вечные. Мальчишки-газетчики горланили на всех перекрёстках:

— Ура!! Макчейни сваливает на войну! Штаты спасены! Последние новости! Макчейни отправляется во Вьетнам!

Такой прибыли от уличной торговли газетная индустрия Америки ещё не знала в своей истории. Люди покупали газеты, не веря своему счастью, и после проводов Макчейни в патриотическом порыве заполнили все бары города. Виски пили даже дети.

…Небо было ясным с прожилками в виде перистых облаков. Армада американских самолётов нависла над джунглями Вьетнама. На душе Макчейни топтался целый джаз-оркестр. Он подсвистывал им тему и, услышав в наушниках восторженные кличи пилотов с бомбардировщиков, заложил вираж, чтобы лучше рассмотреть взрывы и лавины огня, пожирающие джунгли. В этот момент в самолёт постучали:

— Кто там? Войдите… Какого… — изумился пилот, догадавшись, что нужно как можно скорее катапультироваться. Парашют не подвёл. Вскоре он понял и то, что переоценил возможности технического прогресса — у парашюта не было двигателя. Уйти подальше от джунглей и от городских кварталов, которые так безжалостно бомбили американские бомбардировщики, было невозможно. Макчейни заметался, дёргая то за одни стропы, то за другие. Приземление было удачным. Он попал в озеро, которое, как зеркало, отражало на своей глади безоблачное небо среди невысоких строений колониальной архитектуры. Это был Ханой.