На нескольких лодках к нему подгребли вьетнамцы. Пару раз его огрели по голове веслом, но Макчейни очень хотел жить. Он уже избавился от строп парашюта и благодаря спасательному жилету оставался на плаву. Вьетнамцы поняли, что утопить его им не удастся. А свидетели расправы над пленным сами ещё тогда были наивными и правдивыми. Могли и помочь утопающему булыжником по голове. К мирным жителям американцы боялись попадать в плен. Вы видели, что происходит, когда какой-нибудь агрессор попадает прямиком в муравейник? Тысячи муравьёв, презирая смерть, накидываются на него, жалят, и спустя какое-то время от него ничего не остаётся… Так же было и с американцами: остановить праведный самосуд мирных вьетнамцев, простых жителей джунглей и болот, никто бы не решился. Настолько велика была ненависть людей к избранной нации. Американцев ведь никто не звал в эти джунгли сеять смерть безнаказанно, как им думалось. Макчейни повезло, что он пусть не сразу, но попал в руки солдат из батареи зенитных орудий, защищавших столицу Северного Вьетнама.

Но на берегу его всё-таки осмотрели и тут же зачем то ещё раз, но уже более основательно избили. Избиение прекратила группа командиров, прибывших за пленным. В госпитале ему через переводчика объяснили, что руку и ногу он сам себе сломал при падении в озеро. Шутка ли падать с такой высоты, да ещё с парашютом. Рёбра тоже почти что все перебиты. Но жаль, что позвоночник уцелел. И вообще жаль, что он приземлился в городе на глазах у всех. Вот если бы где в джунглях… Тогда и проблем бы не было. Вьетнамцам очень хотелось разузнать побольше о военных тайнах американцев, но состояние пленного для подобного доклада было неважным. Его на время оставили в покое. Макчейни пытался понять, что уцелело в его организме, кроме голодного желудка.

Потом Макчейни ещё больше возмутили попытки вьетнамцев накормить его. В маленькой плошке, как объяснил ему срочно вызванный переводчик, был тыквенный суп, а то, что он принял за кусочек дерева, было названо вьетнамцем хлебом. Переводчик пообещал ему раз в неделю усиленный паёк — плошку вареного риса. Пленный стал вслух размышлять о том, что прежде чем сбивать американцев, неплохо было бы вначале научиться заготавливать гамбургеры и колу. Сигареты и виски дополнительно бы помогли справиться американцам с таким стрессом. Его снова били, но били его аккуратно и по самой ненужной части тела — по голове.

Боли Макчейни почему-то не чувствовал. С каждым ударом бамбуковой палкой по его голове что-то громко звенело и брякало во всём его теле. Не было никаких последствий, не было даже шишек. Когда собеседники удалились в поисках новых палок взамен сломавшихся, Макчейни здоровой рукой направил ещё один обнаруженный им целый орган своего тела на окружающую его обстановку и залил всё, как из брандспойта. Вернувшиеся врачи и санитары от увиденного слегка огорчились и стали попеременно в четыре руки бить не только по голове. Пленный догадался сам, что он ещё и обгадился, когда, плюнув на него по очереди, медицинские работники, зажимая носы, удалились.

Уборкой в его палате с того самого допроса стали заниматься тоже пленные, но из армии Южного Вьетнама. Американцев они любили в Сайгоне, но здесь уважения к одному из прежних своих хозяев они не испытывали. Для начала они несколько раз съездили по его лицу грязными неотжатыми тряпками, на ломаном английском призывая его к соблюдению норм гигиены. Это слово Макчейни когда-то слышал, но значения его не знал. Позже Макчейни спорил до хрипоты с разными там умниками о том, что гигиена — это особая методика ведения допросов (очень эффективная, по его мнению), а не какие-то там банно-прачечные процедуры.

Времени для мыслей у него было много. Мыслей было совсем чуть-чуть. Да и те эхом шарахались в его пустом тёмном черепе. Вьетнамцы по совету советских врачей-волонтёров, носивших шапки-ушанки и обутых в валенки, оставили его в покое. Как-то раз Макчейни принесли трофейные комиксы и подарили ещё и трофейную Библию, чтобы хоть немного отвлечь его от громких деклараций про то, что Америка превыше всего. Увидев комиксы, Макчейни остолбенел и впал в детство:

— Джон, ты уже взрослый мужчина! — говорил ему в этом далёком детстве его дед — четырёхзвёздный адмирал — ползая на ходунках вокруг Макчейни, сидевшего на горшке. — Придёт время, и ты тоже будешь воевать за Америку! Другого нам не дано!

— Угу… — отвечал деду-адмиралу бравый сиделец на горшке.

— Так вот, знай! Нас — шотландцев — боялись и будут бояться все, даже англичане! Это ирландцев англичане ни в грош не ставили. Но это было очень давно. Ирландских женщин, кажется, и твою прабабку вместе с ними, например, они в целях эксперимента скрестили с тремя африканцами-рабами на Ямайке. Получилось неплохо. Двадцать пять раз ей пришлось рожать! Выжили, к сожалению, только двое… Её потомков ты хорошо знаешь. Глянь в зеркало. Вот так Ямайка, благодаря нам, шотландцам, в отличие от Европы, спасена от влияния большевиков из России. Ей понравилось…

— Мя-я-я… — захныкал маленький Макчейни.

— Не хнычь! Мы теперь уже авангард для англосаксов… Мы теперь воины белой расы. Соси соску! — взорвался в воспитательных целях боевой адмирал.

— А-а… — проявил невоспитанность будущий сенатор США.

— Заткнись, щенок! Слушай правду о нас — шотландцах! Я однажды на авианосце подхожу к проливу Лаперуза, а там три французские эскадры линейных парусных кораблей под личным командованием Наполеона Бонапарта. А корветов и фрегатов с катамаранами и пирогами сколько шло… А паруса у них такими огромными были… Э-э… Это создавало нам большие трудности — летать над ними было и трудно, и опасно. Но всё равно… Эх, как мы вдарили по этим французикам! Ты понимаешь, что такое сто линейных кораблей Наполеона? Это сто монстров по сто пятьдесят тяжеленных бронзовых пушек на каждом… А стреляли они раскалёнными каменными ядрами. Ты знаешь, что такое ядра? Тем более — каменные? Это почище Хиросимы и Нагасаки! Раскаленные ядра… Атомные… И это — в 1915 году… Если я ничего не путаю. Я после такой победы в дар от Конгресса получил десять процентов скидки пожизненно на гамбургеры в Макдоналдсе и медаль Конгресса США… По-моему, за идиотизм. Но с прибавкой к жалованию по контракту. Но я сам лично со своим штурмовиком взорвал триста… Нет, четыреста двадцать шесть, если быть точным, линейных корабля под личным командованием Шарля де Голля! Точно… Он тогда принял командование этим чёртовым флотом, а Наполеон с махараджей Обамой бежал на пироге в Россию. Мне тогда присвоили звание адмирала флота…

— Уа-а… — попробовал взвыть маленький Макчейни, как тут же получил ходунками по голове.

— Слушай дальше и запоминай. Тебе это пригодится для службы. На любом флоте можно… Ты что, опять обосрался? Запомни, срать можно только на службу или по дружбе! Бери пример с отца. Он серет только по необходимости, по графику лояльности партии демократов. Ещё немного, и он тоже станет настоящим полным адмиралом! Помни главный принцип нашей белой расы: тот не джентльмен, кто не меняет правила игры в ходе игры! И запомни, что в жизни бывает всякое… Попадёшь, к примеру, в плен, помни, что выдавать государственные секреты ты не обязан! Главное, их не знать! Ты можешь рассказать врагам всё, всё, что угодно, кроме списков членов любимых команд по футболу, баскетболу, гольфу, наших кумиров в джазе! Помни, внучек, вот это и есть настоящее предательство! Народ Америки этого никогда тебе не простит…

Вскоре допросы продолжились — истрачен был не один комплект бамбуковых палок. Макчейни не удосужился до плена узнать, где он хоть служит, как зовут его очередного командира. Он пытался честно всё вспомнить, но помнил только прозвища и клички своих сослуживцев. Возвращаться ему часто доводилось, только ориентируясь по голосу какого-то там диспетчера с авианосца. И никогда ни одного человека после посадки на верхней палубе корабля он не видел. Тогда он глушил двигатель, вылезал из своего «кабриолета», стрелял из штатного пистолета в воздух и начинал орать: