— Йахуя!! Есть кто-нибудь? Алё, это я — Макчейни!

Только после этого из самых невообразимых щелей обычно начинали появляться плачущие люди со словами молитв. Он не нуждался в кличке для себя — его грозная фамилия для окружающих стала понятней, привычней любого бедствия. И наконец пришёл тот день в плену, когда Макчейни сообразил, что пора выдавать главные тайны Америки — его стала мучить мигрень. Такой диагноз после очередного сеанса бамбукотерапии поставил ему советский врач-волонтёр.

Он перечислил всех своих кумиров в спорте и в рок-н-ролле, не забыл дедушкиных джазменов, выдал телефоны знакомых проституток. Даже рассказал где, в каком саду и когда закопал дедушкины зубные протезы. Хотя в своё время он этого никак не мог вспомнить, а уж его-то отец знал толк в воспитании. Две недели тогда он мог спать только на животе, завтракал, обедал и ужинал стоя за столом. Героизм и мужество Макчейни, проявленные им на допросах, стали восхищать вьетнамских контрразведчиков.

Сомнения терзали только советского врача. Но на его подозрения вьетнамцы на очередном консилиуме под пальмой пожимали плечами и, показывая на груды переломанных бамбуковых палок, доказывали ему, что такого ни один человек не способен перенести. А в своих подозрениях советский товарищ глубоко ошибается — американцы не дураки же, чтобы сажать в свои самолёты дебилов. Советский врач, не сумев переубедить в очередной раз своих коллег, уходил со своим личным медведем (оба в белых халатах с балалайками под мышками) в свою землянку-берлогу и до утра из нёе доносились пьяные буйные голоса под слаженный аккомпанемент балалаек. Макчейни чувствовал нездоровый интерес к себе от проклятого русского доктора и поэтому, опасаясь его, паясничал и кривлялся больше обычного. Советский врач походил вокруг да около, но плохое знание, точнее незнание английского языка затрудняло ему идентификацию идиота. Он послал в Москву письменную просьбу прислать специалиста-психиатра с хорошим знанием английского языка и американского жаргона. Но… его самого вместе со служебным медведем вернули в Советский Союз.

Макчейни после отъезда русского врача воспрял духом: оглядываясь и не видя поблизости переводчика, он по-всякому обзывал вьетнамцев, корчил персоналу госпиталя в спины презрительные рожи, но вскоре он заскучал. Макчейни был лишён в плену своих прежних развлечений, а он с детства всерьёз относился к своим способностям всемогущего игрока, знатока любой игры. Он помнил, с каким уважением к нему его товарищи твёрдо отказывались играть с ним в любую игру. А если он настаивал на своём и они были вынуждены соглашаться играть с ним, то он всегда выигрывал у них с захватывающим дух результатом. Когда в ответ на его просьбу принести карты ему сказали, что карточные игры в стране запрещены, он очень расстроился и спросил, что у них есть для досуга. Ему предложили шахматы. Макчейни поморщился, но… согласился.

Шахматы принес санитар из числа пленных. Маленький, похожий на подростка, если бы не морщинистое лицо и седина на висках, человек отбывавший повинность за свою службу в южно-вьетнамской армии санитаром в отделении госпиталя для пленных. На табуретку положили доску и расставили фигуры. С присущим всем американцам высокомерием Макчейни снисходительно разрешил «узкоглазой обезьяне» играть белыми фигурами. Через несколько минут он с удивлением смотрел то на доску, то на соперника — мат в несколько ходов. В тот вечер он сыграл с несколькими свободными санитарами десятки партий и ни разу не выиграл. Это его взбесило. Он столько лет был чемпионом по разным играм в своей военной академии. И в шахматах, в шахматах ему тоже не было равных…

Под вечер он попытался создать вид человека великодушного, позволяющего себе проигрыш слабым игрокам. Он снисходительно улыбался и пожимал плечами после очередного проигрыша. Но желающих играть с ним становилось всё меньше и меньше.

— Шахматы… Какие-то странные у вас… — заметил он переводчику.

— Почему и в чём? — удивился переводчик.

— Как в чём? А в том, что у них странные правила. Как это? Я делаю случайно ход… Ошибочный… Я же имею право отменить такой ход и продолжить… И так… и так… пока я не выиграю… А если кто против, то, значит, это не игра, а оскорбление для джентльмена. Я имею право до… тридцати раз отменять свои ошибочные ходы. Спросите у русских эмигрантов. Русские же ваши союзники. Я — американец, имею на это право! У них есть влиятельные люди, авторитетные, они подтвердят наше право. Солженицын, генерал Власов и генерал Мороз. Мне даже мой дедушка, а человек он непростой, всегда говорил, что тот не джентльмен, кто не меняет правила в ходе игры. А здесь мне по физиономии всякими предметами.

Переводчик внимательно посмотрел на пленного, но с невозмутимым выражением лица промолчал. Выговорившись, Макчейни заговорщицки подмигнул ему и стал подсвистывать. Переводчик был само равнодушие.

— Мне нужна женщина… — прошептал Джонни ему на ухо.

— Американок здесь нет. А наши женщины не для вас… — ответил переводчик и, поманив Джона к себе пальцем, добавил шёпотом: — Но могу предложить на выбор козу, буйволиху или кастрацию… Вы подумайте. Если что-то решите, скажите.

Под вечер ему, расстроенному таким выбором, сообщили, что с утра его из одиночной палаты переведут в общую. Там ему будет не скучно. Макчейни внутренне напрягся. Всю ночь он ворочался и всю ночь вспоминал своего неунывающего деда:

— Джон, помни, что хвастать своими подвигами нужно в меру! А мера — это твоё желание. Помню, однажды на Гавайях был жуткий снегопад. Дороги все замело такими сугробами, что даже танки застряли. Мороз был минус сорок по Фаренгейту. А тут такой десант немцы высадили… Мы-то свой десант как раз в это же время высадили в Нормандии, а эти проклятые арийцы вздумали нас перехитрить. Мы пока пообедали, пока читали письма из дома, эти проклятые немцы захватили наше казино! Нас было всего человек тридцать, а их было пять, нет, восемнадцать дивизий, если быть точным… Хожу я, значит, с дамы пик…

— Дедушка, а что вы тогда курили? Я тоже хочу…

— Джонни, мальчик мой, — попыхивая трубкой, строго сказал дед, — тебе ещё рано курить такое! Вот станешь адмиралом, как я, и по наследству от отца и меня тебе достанется вон та плантация! На чём я остановился?

— На даме пик и восемнадцати дивизиях.

— Ах, да… Хожу я, значит, с дамы пик… А не подскажешь, во что мы играли?

— Наверно, в покер, — сообразил Макчейни.

— Ну, да, смотрю: у меня стрит-флэш на… С чего я заходил?

— «С дамы пик, — память и в этот раз не подвела Макчейни.

— Ну, вот на пиках у меня и был стрит-флэш… — почесал свой подбородок адмирал.

— А дивизии куда подевались? — удивился Макчейни.

— Мой мальчик, теперь ты понял, как надо донесения Конгрессу писать?

В общей палате царил пессимизм. Все были, как говорится, лежачими. С очень серьёзными ранениями, так что Джонни иногда было не с кем поговорить. В коридоре у двери сидел дежурный охранник. Телевизора не было, радио тоже. Пресса на английском языке тоже отсутствовала. Из развлечений — шахматы, долгие допросы. Пришло время менять гипс. Когда его срезали с ноги Макчейни, врачи стали переглядываться и смущенно пожимать плечами. Второпях, когда пленного доставили в госпиталь, врачи приладили сломанную ногу пяткой вперёд. И она неплохо прижилась. Собрался консилиум. Решение было простым и скорым: для наркоза вместо бамбуковой палки (памятуя её бесполезность) четыре санитара внесли кусок трамвайного рельса. Они с трудом подняли орудие для анестезии вертикально и по знаку врача опустили его на пациента. Как заворожённый, Макчейни следил за ускоряющимся приближением рельса к своей голове. Он даже не попытался уклониться. Рельс со звоном отскочил от его головы, вырвался из рук санитаров и, пробив стену, вылетел во двор госпиталя. Макчейни, сидя на кровати, с изумленным видом показал пальцем в сторону пролома, испытывая лёгкий обморок под гулкие звуки падающих на него кирпичей.