Вскоре санитары принесли рельс обратно. (Правда, непонятно, тот ли был рельс или запасной?) На этот раз рельсом ударили по ноге страдальца. Раздался гулкий хруст. Лёгкий обморок Макчейни вместе с испорченным им воздухом перешёл в более глубокую ипостась гипнотического сеанса. Врачи принялись за дело: нога была развёрнута в нужную сторону, в принесённом санитарами деревянном корыте лопатами развели гипс, подложили под уже забинтованную ногу деревянную форму и закидали раствором. Остальные огрехи исправили мастерками и зубилом с молотком. Получился шедевр мировой медицины и скульптуры. Врачи и санитары поздравили друг друга с успехом, обменялись рукопожатиями и покинули палату.

…Одним прекрасным утром не совсем ещё выздоровевшего Макчейни на костылях буднично вытолкали из госпиталя в объятья сердитого конвоя. Вскоре он уже входил в ворота тюрьмы, которая с его появлением стала называться тюрьмой «Хилтон». Ни до него, ни после него узника такого ранга из высшего света Америки там не было. Отсюда такое вот название.

Для профилактики его определили в одиночку. Били по графику: пять минут до завтрака — три удара, пять минут до обеда — пять ударов, пять минут до ужина — два удара. Так на практике и вьетнамцы, и сам Макчейни изучали теорию условных рефлексов русского академика Павлова. Вскоре Макчейни стал излагать свои мысли собачьим лаем. (Этому он потом научил Хиллари Клинтон и некоторых других небожителей американской политики). Порции еды соответствовали графику порки: утром — три ложки тыквенного супа, в обед — пять поварешек бобового супа, вечером — две ложки риса для ночной эйфории. Ночью он гонял по камере крыс, приходивших к нему на экскурсию. Приходили целыми семьями. Макчейни испытывал особое удовольствие от своей популярности у грызунов. В коридорах «Хилтон-тюрьмы» царила мёртвая тишина. И появившиеся было подозрения узника, что эти экскурсии грызунов входят в число услуг персонала для своих подопечных, никак и ничем не подтверждалось. Он успокоился и даже стал крыс отличать друг от друга. Даже потом, когда его перевели всё-таки в общую камеру, они его без своего внимания не оставили.

В общей камере сидело по четыре человека. В его камере было два лётчика — Сэм Баррет и Дуайт Флетчер — и лейтенант рейнджеров — Джимми Аллан. Лётчики его сразу узнали и предупредили, чтобы он держался от них подальше. Дурная слава редкостного идиота — сынка и внука адмиралов — дебилов ещё более образцовых, чем сам Джонни, надолго испортили взаимоотношения в камере между пленными. Правда, лётчики недолюбливали во всех смыслах этого слова и рейнджера. Постепенно Джонни подружился с таким же изгоем, как он сам, — с Джимми. Тот сам однажды глубокой ночью залез к нему в койку и… Лётчики не возражали — у них были свои, устоявшиеся семейные отношения.

И как-то после ужина Джимми рассказал ему свою грустную историю.

Они спокойно совершали очередной рейд по джунглям: сожгли две деревни, жителей перестреляли, потом взорвали плотину, чтобы лишить оставшихся в живых урожая риса, нашли какой-то поселок со школой и расстреляли не успевших спрятаться учеников. С воздуха их поддерживала авиация. Он отправил радиограмму об успешном уничтожении двух батальонов пехоты коммунистов и разгроме школы диверсантов-партизан. Ночью на них вероломно, вопреки всем правилам войны, напали. Только к утру закончился этот кошмар. Из целой роты рейнджеров в живых осталось четыре бойца. Он и ещё трое из числа «мясников». Ему повезло больше. Чтобы спастись, он натянул на себя два трупа и под ними притворился убитым. Он заметил, как этих троих обыскали. И догадался, что ищут эти «жёлтые обезьяны». В ранцах, которые эти трое не успели или не хотели скинуть с себя, были отрезанные уши убитых жителей — трофеи как доказательства их работы. Вьетнамцы загорланили, некоторые, похоже, заплакали. Джимми это очень не понравилось. Эти «жёлтые обезьяны» были слишком уж сентиментальны. То, что пришлось пережить трём рейнджерам перед смертью, он не может описать.

— А уши-то зачем? — удивился Макчейни.

— Тебе, лётчику, это не объясняли. Значит, незачем было. Это доказательства эффективности рейда. Некоторым ранца не хватало…

— А уши-то зачем? — повторил свой вопрос Макчейни.

— Ты откуда свалился? — раздражённо спросил Джимми. — А как ещё докажешь начальству скольких ты «жёлтых обезьян» завалил? За этих обезьян премии платят. Доллар доказательство любит. Так я бы сказал начальству, что миллион их завалил, и что? Если было бы так, то каждый из нас после первого же рейда миллионером в Штаты вернулся. Вьетнам — это Лас-Вегас для рейнджеров. Ты вспомни, кто научил краснокожих скальпы снимать и для чего. Мы… Одно племя стравливали с другим и, чтобы краснокожие нас не обманывали, платили за скальпы, а не за сказки. А чем Вьетнам хуже? Только климатом. Потому вместо скальпов пришлось собирать уши…

— А у тебя что было?

— Да понимаешь, вечером до этого я эти уши в карты проиграл… Пятнадцать ушей, по два доллара ставка. Мне не везло, хотя… Как теперь сказать? — вздохнул Джимми.

— У человека два уха, я бы… — удивился Макчейни.

— Дурень, в нашем батальоне принимали только правое ухо. За детское вообще… доллар. Но когда взрослых обезьян было мало, приходилось и детские собирать.

Нашли его, когда трупы рейнджеров стали складывать в неглубоком овраге и забрасывать их землёй. Джимми вырвался и попытался дать дёру, но долго бегать в этих зарослях наперегонки с аборигенами ему не удалось. Его обыскали, долго перебирали все найденные ранцы, пока не нашли его ранец, по шильдику совпавший с его именной нашивкой на клапане нагрудного кармана. В ранце ничего, кроме личных вещей, аптечки и пары банок консервов, не было.

Допрашивали его в каком-то шалаше. Переводчик неплохо знал английский язык, и дело закончилось за пару минут. Затем его вывели на площадку, где он с тупостью образованного американца увидел, как эти «обезьяны» готовят по-своему остроумные ловушки для суперменов из Америки. На дне вырытых ям они втыкали заостренные бамбуковые колья. В других замаскированных ловушках-ямах оборудовали соседство с ядовитыми змеями для будущих жертв, расставляли капканы разных конструкций. Заготавливали огромные колоды из спиленных заострённых деревьев, подвешенные в зарослях которые точнее, чем камень из рогатки, попадали в лоб впереди идущему янки по еле заметной тропе. Мощность такой колоды позволяла пробить разом черепа двух, а то и трёх американских солдат. Джимми это было знакомо — несколько рейнджеров подобным образом выбыли из списков солдат его роты. Но увидеть в подробностях подобные приготовления ему раньше не доводилось.

Кормить Джимми никто не собирался. Это вывело из себя вояку. Он попытался объяснить вьетнамцам, что он уже пропустил обед, а сейчас время ужина. Он стал ссылаться на какие-то международные конвенции… На него не обращали внимания. Тогда он стал хватать за руки своих конвоиров. Один из них не выдержал и, подпрыгнув, достал его ладошкой по челюсти. Джимми встал в боксёрскую стойку. Конвоиры переглянулись и ринулись разом на пленного. Со стороны казалось, что зелёные муравьи облепили огромного жука цвета хаки и выбивают из него пыль перед тем, как полакомиться агрессором. (Помните про патриотизм муравьев?)

Он сидел на земле, пытаясь определиться с тем, что ещё уцелело в нём после такой взбучки. Спас его какой-то слишком крикливый командир вьетнамцев, который буквально отдирал своих подчинённых от пленного. Потом доставили его, похоже, на сортировочный пункт. Только там его и покормили. Джимми понял, что меню вьетнамцев ему не подходит. Он совсем недолго страдал от голода, а потом… Он понял причину странного поведения других пленных — наркотики. Они странным образом не унывали. Вьетнамцы не запрещали пленным дополнять скудный рацион сортировочного пункта травкой. Сами они этим не пользовались, а пленным, презрительно улыбаясь, приносили на каждый барак по мешочку такой отравы каждый день. Эта травка облегчала все проблемы, связанные не только с его аппетитом, но и с аппетитом остальных пленных.