И живём мы на планете в окружении своих воспоминаний, как народ, всё время вынужденный ожидать того, что в один миг может потерять всё. Отсюда такая в нас неустойчивость, бросающая нас из одной крайности в другую, и в тоже время привычка выживать, ведь всё равно в который раз уже придётся волей-неволей отстраиваться и жить до следующего несчастья и горя… Отсюда и вековая неутолённая мечта о другой, неведомой многим из нас, но такой желанной жизни. Погорельцы мы…
Люди ещё в бессильной ярости пытались совладать с огнём, но было ясно, что все усилия тратятся попусту. С воем и гулом, с треском, огонь пожирал высохшие не за одно десятилетие деревянные стены, и его неистовые языки уже охватывали растущие близко к дому деревья. Лопались с оглушительным треском брёвна. По округе во все стороны разлетались снопы негаснущих искр, которые тут же воспламеняли сухую траву и начинали дымить на одеждах людей и разбросанной поблизости нехитрой утвари, чудом вынесенной из пекла…
И внезапно, как бы лишая последней надежды людей, забирая у них последние силы и остатки воли, рухнула внутрь дома пылающая крыша. Люди отшатнулись, взвыл от ненависти собственного бессилия Митька. Дети, принимавшие участие в тушении пожара наряду со взрослыми, прижались к своим матерям, ища у них защиты от невиданной прежде ими беды, и, растерявшись окончательно, замер, заворожённо глядя на пламя, Петрович. Всеми овладела полуязыческая слабость перед пылающим призраком чего-то потустороннего, вырвавшегося на волю перед их глазами.
Петрович с уже безразличным выражением лица перевёл взгляд на нависшую, набухшую над головой грозовую тучу. Она уже смешивалась с ночной темнотой, которая, казалось, вырастала из дыма, подсвеченного у земли пламенем пожара. Подошёл Митька и, обтирая грязное лицо от копоти, свистящим, сорванным от криков голосом выдавил из себя:
— Эх, Петрович, знал бы, зачем к тебе Витька идет, я бы встрел — у меня тоже к тебе дело нашлось бы. Я ж сюда, в Епишево, жить перебираюсь… Вон полдома у Зайцевых… И, может, Колька не въехал бы в тебя, а там кто его знает — судьба!
Петрович слушал его, не постигая реальности и не задумываясь даже над собственными ощущениями и внутренними образами, хотя всё это было в нём. Что пыталось собраться у него в голове в какое-то подобие то ли молитвы, то ли жалобы, но без цели и адреса.
Огонь ещё потрескивал среди клубов дыма, когда раздался первый удар грома, и после краткого затишья, перепрыгивая через человеческое горе, рухнул ливень. Люди не расходились, принимая на свои лица долгожданную благодать. В промежутках между ударами грома и шумом ливня вдруг ясно послышался чей-то шёпот:
— Не судимы мы, да виноваты…
Виноваты, Матерь Божья, делами,
Что разбужены добром мы, яко тати,
Пред твоими служим злу очами.
Заступись ты за нас, за бедовых,
Муки нам ты прости и сирот, и вдовых,
Обрети нас, Пречистая Дева,
В жертву наши печали сердцем забери.
И землёю с могил, не ждущей посева,
В Вечное Царство нам путь отвори.
И два старика, сидящие под ливнем со спасённой из огня иконой, казалось, присоединялись и душой, и телом к первозданной стихии, угрожающей всему живому, чтобы после отдать этому же поверженному гулом грома и светом молний миру часть своей мощи для усиления жизни.
А над людьми и пепелищем, погашенным ливнем, продолжал звучать глухой, прерывистый, крепнущий голос:
— …Огласи нас всех именем сущим,
Перезвонами стоны сердец обручи,
В светлой памяти присноживущих,
Ненавидящих зло жизнь любить научи.
Милосердием странствий по горю
Души наши в несчастьях земных прояви,
Укрепи малодушных укором,
Равноденствием рождённым кроткой любви.
Помяни нас и живущих, и грешных
К хлебу с солью непричастных мольбой.
Помяни нас и живущих и грешных
И хлебом солью непричастных мольбой
Собери в миг единосудный неспешный
Неутолённых земною судьбой.
Обрати в вечный камень слёзы проклятий,
Слёзы счастья надень на Дух Святый,
Изведи наши беды в нас благодатью,
Материнством страх забвенья уйми.
Сбереги до последней печати
То, что живыми не поняли мы.
Матерь Божья, суди нас не строго,
Раскаянью дай поселиться у всех.
Чтоб над вечностью жизнью недолгой
Брали помыслы пречистые верх.
Богородица, Дева Мария,
Да развеет твой взор нашу боль,
Окружи в нас огнём свое имя
И хранить его в душах позволь!
И сразу после последних слов стало ясно, что именно высшей справедливости ждёт и, может, дождётся земля погорельцев.
Каланча
Когда говорят, что историю делают личности, я с этим не согласен. Я ведь русский! Личностей так мало, и они такие великие, что требуют и приказывают кому-нибудь поработать за них в быту и в великих свершениях. Причём так требуют, что приходится нам делать им одолжения: наказывать себя репрессиями, устраивать войны и строить им дворцы и памятники! Поговорим о простых смертных и о том, почему у великих ну ничегошеньки не получается иногда с русскими. Было это тогда, когда люди не чувствовали своей рабской зависимости от мобильной связи. Хотите верьте, хотите нет, но жили тогда без неё. И был апрель. Чуть больше недели назад, в день смеха, деревья и кусты своей сочной зеленью убрали с лиц людей зимнюю усталость и раздражительность будничной скуки.
Стояла хорошая апрельская погода, причём бесплатно. Грустные продавщицы горячих пирожков злились и готовились к худшему. Предстояла разборка с продавщицами мороженого и прохладительных напитков. Смешно? Экономика? А торговки, не стесняясь, после рабочего дня (а чего тут, собственно, стесняться?) выясняли отношения между собой из-за прибыльных точек. Ну, ладно, когда обзываются в этом парке возле Дома культуры, но когда перепьют водочки или чего попроще… Нет, это уже не место для отдыха. Это место арены для боев без правил, где сходятся для выяснения отношений между собой продавщицы с покупателями, любители природы с собаководами и заведомо безликие случайные прохожие. А вы говорите «места отдыха», «места культуры». Поэтому мне больше нравится выражение: «места общего пользования».
Над всем городом недалеко от этого самого парка возвышалась каланча. Странно как-то так сложилось издревле, что пожарная каланча должна быть выше всех строений. Выше даже колоколен. Там, где это не так, там в летописи заносятся печальные строки о страшных пожарах, после которых поселения нужно было отстраивать заново. Москва по-столичному и в этом утёрла нос чванливым и спесивым провинциям — горела по-страшному, дотла, горела и сгорала не раз. Попробуйте и сейчас найти в ней каланчу прежних времён выше колоколен или правительственных высоток…
Но наша пожарная часть с высоченной каланчой была особой — лучшей в России. Ну, если судить по тому, что в самом городе с момента его появления в летописях пожаров не было! Ну, ей-богу, по документам… Ну, так значится у пожарных. Ну, не было пожаров, и это всякий подтвердит из старожилов! Они, эти бедные старожилы, при запахе гари ворочают по ветру носами и, шмыгая мокрыми ноздрями, докладывают летописцам:
