Один из немцев в чёрном мундире что-то долго и громко говорил батюшке. Тот кивал головой, о чём-то переспрашивал, а после, приняв паникадило от одного из пленных, принялся махать им перед шеренгой пленных. Затем он остановился в середине перед ними и громогласно произнёс:

— Рабы Божьи, внимайте! Завтра прибудет ещё множество душ сюда на покаяние, за искуплением своих грехов! Служили они вольно или невольно сатанинской власти большевиков! За то им господь кару и отмерил! — с этими словами он повернулся и, показывая на оставшихся пленных красноармейцев, лежащих или сидящих, израненных и больных, продолжил:

— Вот кто загораживает свет Божий от взора людей! Уймите их. Помогите им поскорее предстать перед судом небесным! Дайте их душам успокоение и благость!

…Борис с товарищами добросовестно, отходя лишь на перекур да на водопой бил и добивал лопатами красноармейцев и оттаскивал их после за ноги в ров. Их было не жалко. Борис, как во сне, припоминал каждому из своих жертв свои бесчисленные, как ему казалось, обиды: и ухмылки прежних, советских, товарищей по поводу его крестика, и шутки над его аппетитом, военкома с его металлическими зубами и воплями о войне народной, о войне священной, о прошлой жизни, где было так всё изгажено дисциплиной во имя народа… Да мало ли что приходило ему в голову, когда в очередной раз он втаптывал чужие тела в широкий и глубокий ров, старательно выкопанный им и его подельниками. Тем более, что рядом стоял батюшка и осенял всё происходящее крестными знамениями. Так под речитатив слов из Священного писания Борис получил право на новую службу.

Позже их привезли в захолустный городишко, где на старых указателях значилось: «Красногвардейск», а на новых и по-русски, и по-немецки значилось: «Гатчина». Здесь Борис впервые узнал, что его зовут теперь хиви (Hilfswillig).

«Добровольный помощник вермахта» — так было записано в его учётной карточке военнопленного. В Гатчине, или как прозвали город большевики — в Красногвардейске Борис так и не успел освоиться:

— Рус — шофёр? — спросил его кто-то из немецких господ.

— Да как же так? — растерянно ответил Борис. — Меня уже сто раз допрашивали! Шофёр я, шофёр!

— Гут, ты есть наш шофёр, — с этими словами немецкий офицер указал ему на запылённый грузовик.

С этого дня началась у Бориса почти сказочная жизнь: днём крути баранку, а вечером — шнапс с пивом пей! Девок немерено — все норовят околпачить немецкого водилу! Так и норовят после постели свадьбу в церкви какой сыграть! Много таких Борис повидал, но хотелось ему по старой памяти добраться до комсомолки одной и устроить её после себя в солдатский бордель… В наказание за то, что отвергла когда-то его ухаживания.

Зима пришла быстро и была по-особенному незажиточная. Борису приходилось возить всё: и боеприпасы, и продовольствие, и даже гробы. Но он считал, что жизнь вполне удалась — вот-вот большевики откинут лапки кверху и будет, наступит настоящая жизнь! Вот тогда-то он развернётся! Вот тогда-то он вернёт имя своей семье — и будет у него настоящий трактир, но не на Лиговке, не к ночи будь она помянута, как было прежде у его семьи, а на самом Невском проспекте, и будут туда хаживать настоящие хозяева жизни, а не эти голодранцы. А по праздникам будет он со своей женой (уж он-то жену себе подберёт стоящую, с родословной!) стоять в церкви и, зажигая свечи, поминать родных и проклинать большевиков.

Утром 25 декабря его срочно послали на позиции дальнобойной артиллерии. Войска группы армий «Север» не испытывали недостатка ни в чём. Их, в отличие от войск группы армий «Центр», большевики особо не беспокоили. Но Рождество надо было отметить особо, потому в дополнение к обычному рациону ему доверили доставку посылок, присланных из самой Германии, и дополнительной выпивки.

Борис без особых хлопот добрался до предместья Красного Села у Вороньей горы и вскоре уже помогал разгружать ящики с французским коньяком и посылочные мешки.

— Рус, зер гут! — всё потешался над ним знакомый фельдфебель. — Ленинград капут! Ти есть хороший рюсский!

Товары все попали по назначению, и Борису даже перепала от добрых немцев бутылка портвейна. Тут из блиндажа корректировщиков вылез офицер без фуражки, остолбенел, увидев Бориса в телогрейке, и потом, расхохотавшись, поманил его пальцем и заорал:

— Ком цу мир!

Борис в три прыжка оказался перед ним навытяжку. Офицер что-то говорил, но Борис его по незнанию немецкого языка воспринимал с трудом. Выручил фельдфебель:

— Ванька, ты будэш стрэлат по Троицкий собор! — с этими словами он подвёл Бориса к лафету огромного сооружения.

— Это есть пушка! Ты брать это, — фельдфебель дал в руки Борису какой-то металлический витой шнур, — ты будешь драть по команда!

Борис закивал головой и всем видом показал, что он готов выполнить приказ господина офицера.

Тот осмотрелся, подозвал к себе ещё нескольких бравых, но пьянющих солдат и что-то стал им объяснять. Всё это время Борис терпеливо ждал очередных указаний. Наконец фельдфебель заорал:

— Фойя!

Борис с перепугу дёрнул шнур. Невероятный грохот потряс округу, и в то же время из огромного ствола выплеснулось пламя.

Он, несмотря на широко открытый рот, всё-таки оглох и с восхищением перед силой и мощью немецкого орудия посмотрел вслед за выпущенным снарядом. Потом он несколько минут поочередно пальцами лез в свои уши и нещадно тряс ими, чтобы восстановить слух. Ещё через несколько минут ему поднесли фарфоровую кружку с коньяком и поздравили с Рождеством. Он запрокинул голову и, смакуя напиток, проливал его в себя как настоящее причастие в церкви, при этом блаженно внимая гулу и грохоту немецких бомбардировщиков, летевших бомбить Ленинград.

В зимнем небе ярко мерцали такие далёкие и холодные звёзды, совершенно равнодушные к земным страданиям. Небольшая тучка застряла над Пулковскими высотами при свете полной луны и так не разродилась мириадами снежинок, как обычно. Над городом, застывшим чёрными обломками мироздания, кое-где от разрывов бомб авиации уже блеснули всполохи пожарищ. За Вороньей горой замелькали фары других автомашин, спешащих пополнить припасы доблестного вермахта.

Закуску Борис нашёл сразу: повар батареи, пьяно икнув, кивнул на один из котлов. Из блиндажа-кухни Борис, чтобы его не заподозрили в чём-то нехорошем, выбрался тотчас же и, спрятавшись за штабелями огромных снарядов, укрытых брезентом, стал с жадностью обгладывать большой кусок варёной курицы. За пазухой у него был припрятан на следующий раз приличный шмат сала. А под сидением в кабине грузовика его ждали буханка хлеба и две добытые при разгрузке машины бутылки вина с палкой копчёной колбасы. Он жадно ел и давился, потом стал громко рыгать и блаженно пердеть… Жизнь православного воина, кажется, удалась… Слава Господу нашему!

…По ночному городу уже тащили не первые санки с покойниками. Город умирал. Но не мог никак умереть. Была какая-то другая вера, обладающая невероятной силой правды и жизни. Её, именно её знание, её важности для будущего придавало надежду живым. Ещё остававшимся в живых…

Ряженые казачки оседлали цирковых кляч и, размахивая затупленными о головы врагов Третьего рейха шашками, понеслись по кругу, изображая грозное воинство. Рейхсминистр остался доволен увиденным. Ему, еле сдержавшему хохот под невозмутимостью немецкого солдата, стала ясна суть казачьего войска — родную мать под заклад отдадут, но шаровары не пропьют!

Под Ростовом казакам изрядно попало от пулемётов красноармейцев. Почти как в Гражданскую… Уцелевшие казаки и вовсе озверели: уже мёртвых красноармейцев кромсали шашками и готовы были есть даже человечину. Позже даже немецкие солдаты оттаскивали казаков от живых ещё русских людей, которых они пытали так, что эсэсовцы, остолбенев от такой звериной жестокости, дрожащими руками пытались закурить, отворачиваясь от изувеченных человеческих останков.