Из одной прифронтовой станицы или посёлка до другого поселения казаки шли, зачищая за вермахтом от недобитых, окружённых красноармейцев. И ждали их освобожденные от большевизма родные земли.
Так охота было на русской земле казакам воспрянуть духом вместе с русской церковью, что, не гнушаясь своего прошлого, они не раз пытались и не раз ещё попытаются уничтожить Россию… По заветам их апостолов — атамана Краснова и группенфюрера СС Панвица. Эх, как жаль, что даже Ельцин — не человек, а существо не успел реабилитировать этих вождей казачества. А так ему этого хотелось. Но не успел…
…Казаки ворвались в станицу, на окраине которой ещё слышались редкие выстрелы недобитых немцами красноармейцев. Таких, до последнего патрона сражавшихся за Родину советских людей, солдаты вермахта оставляли казачьим подразделениям СС и шли дальше. Первые казаки с гиканьем и свистом на кобылах перемахнули через невысокий плетень и тут же были скошены аккуратными автоматными очередями. Остальные, впопыхах теряя свои дурацкие пики, развернулись и спешились за ближними хатами и сараями.
Хотя казаков и было гораздо больше красноармейцев, но, почувствовав, что те не только не смирились со своей участью, но и наоборот на что-то надеялись, призадумались. Но на что они могли надеяться? На то, что заберут с собой как можно больше казацких задниц на тот свет и пошлют эти загаженные шаровары на исповедь к сатане? Это казаков не устраивало. А тут ещё из, казалось бы, подбитого танка им в спину ударили пулемётные очереди…
Нет, так красновцы воевать не договаривались со своими немецкими хозяевами. Они по-быстрому затеяли перекур. Затем ещё перекур, чем немало изумили своего куратора — немецкого фельдфебеля. Тот осмотрелся по сторонам и возмутился по-немецки: пинками и криками он стал поднимать в атаку казаков-эсэсовцев. Затем фельдфебель выхватил у какого-то есаула нагайку и стал стегать по задницам казаков, требуя покончить с красноармейцами. Задницы, прикрытые шароварами с лампасами, спасали казаков от стыда, но не от боли.
Бой как бы продолжился. Но только казаки снова высунулись из-за своих укрытий, как тут же по ним полоснула меткая пулеметная очередь — десятки казаков избавились от мелкой нужды на земле и отправились испражняться в райские кущи. О чем они там в кустах с расстёгнутыми ширинками переговаривались с Апостолом Петром — загадка.
Дело было исправлено только после того, как немцы вернули в станицу один из своих батальонов. Подбитый танк, из которого изредка и так метко стрелял пулемет, они подожгли из огнемёта, а две хаты с сараями, превращённые окружёнными красноармейцами в крепость, снесли и сожгли огнём из пушек и миномётов. Опасения казаков, что огонь с машинной гарью перекинется через плетёную изгородь на огромный соседний сад, не оправдались. (Что правда то правда: казачки — люди хозяйственные, этого у них не отнять).
Как ни старались казаки, живых русских солдат они не нашли. Всю свою злобу, как обычно, они выместили на мёртвых. Их топтали, рубили шашками, и потом растерзанные останки красноармейцев приказали станичникам выволочь за околицу подальше с глаз и забросать землёй. Станичники, выполнив просьбу своих родных казачков, на радостях устроили настоящий праздник на майдане.
Казаки хорохорились, подкручивали усы и лихо сбивали папахи набекрень перед казачками. К ним присоединились немцы, которые, не смущаясь своих желаний, хватали и за перед и за бёдра честных женщин и девушек. Казаки не обижались и даже не хмурились. Они называли немцев господами и вместе с ними вваливались в любую хату в поисках свободных женщин и девушек. К ним присоединились и станичники-похоронщики, которые до этого просто, не утруждая себя, вывезли трупы красноармейцев в балку и скинули эти останки вниз.
— Станичники, любезные! — заголосила спьяну молодая развесёлая казачка, отбрыкиваясь от здоровенного немца, перекинувшего её через плечо. — Да стой же ты, окаянный! Никуда я от тебя не денусь… Станичники, а что с иногородними делать будем? С пособниками большевиков? Так и оставим? Они на фронт все поубегли, а нам тут своих стариков и детей на шею повесили! У них даже девки и бабы на фронт ушли! Да, погоди ты, кобель… Да дам я тебе, дам! Ну, кто этому охламону по-немецки переведёт? Давайте, станичники… Мстить надо!
Казаки всегда уважали власть и силу. Но силу любили и будут любить всегда по-особому, по-холуйски. Они могут присягать власти, но повиноваться будут силе. И крест целуя на верность и присягая, будут уважать только злобу силы. Эту традицию даже большевики не смогли уничтожить. И, чтобы оправдать своё, по-казачьему привычное предательство во имя силы, казаки используют только им понятное православие. Православие истинное от них, как от греха подальше крестится и нервно курит паникадилами в сторонке. Хотя оно само не без…
Как только стемнело, казаки и немцы из тыловых частей, скинув мундиры и оружие, забегали по всем углам и закуткам станицы в поисках оставшихся без присмотра советских моральных норм женщин. Бабы и девки у своих возлюбленных имён и званий не спрашивали и обходились, если нужно было, без переводчиков. Эта ночь, как и многие подобные в этот год, хорошо запомнились и аукнулись казакам. Девки и бабы после отступления немцев нарожали невероятно много детей. Аборты тогда были в диковинку, да и не в чести. Народонаселение казачьих и украинских областей, как бы это после войны ни пытались скрыть большевики, умножилось. Детей нарожали больше, чем рожали до войны.
Ой, растеряли, растеряли многие и многие казаки и заслуги, и награбленную доблесть, накопленную их предками. Всё потеряли ещё на службе у Его Императорского Величества! А те, кто не растерял, те в своё время по совести стали будённовцами, красноармейцами и пограничниками. Но таких было не очень много.
— Отче, — ввалившись в ризницу, забормотал пьяный казак, сняв фуражку, — говори, кого ещё к праотцам отправить? Ты же всех и всё тут знаешь! Кто тут ещё большевикам служил?
— Помолчи, сын мой! Нельзя так… Так ты всех в безбожники запишешь! Ну, были тут всякие… Еретики, атеисты, будь они прокляты! — перекрестился на закопчённую икону священник. — Но надо знать меру — кто будет батрачить и спины гнуть на нас, если всех да сразу в яму? Для острастки самых рьяных на гиляку, а остальных — погоди рвать! Дай им себя проявить. И к смирению приучить… А не поможет, не смирятся…
— А потом их в гестапо? — взлохматил свой чуб казак.
— А куда ж ещё? Беречь надо казацкую честь! Пущай немчура их кончает! Самим-то зачем мараться?
— Так знаш, как руки чешутся? — сдавленным от злобы голосом ответил казак и показал ему свои кулаки.
— Знаю, сынку, знаю. Терпи. Утром выстроим всех станичников — они сами тебе всех назовут. Иначе в церковь не пущу! Но об этом я им на заутренней объявлю. А вы отдыхайте. Отдыхайте. Всему своё время. Время разбрасывать камни — время их собирать. Тех, кто к заутрене завтра не придёт — кончайте смело! Не жалко — большевики, значит, они. И закусывайте, закусывайте, а то вот опять от тебя вонища несусветная…
— И что, будет всем счастье? — заплакал пьяными слезами казак.
— А ты что думал? С кондачка всё порешить? Ты это словоблудие заканчивай. С большевиками так нельзя. Хотя среди них есть и коммунисты… — усмехнулся священник.
— А какая разница? — взвёл свои пьяные глаза на священника казак, пытаясь его разглядеть.
— Поживёшь — узнаешь, но разница есть между большевиками и коммунистами, — поучительным тоном произнёс священник.
— Так в чём же всё-таки разница? — попытался разобраться с чужими и со своими мыслями казак.
— Да я сам раньше тоже не знал этого… — положив руку на плечо казаку, продолжил священник, подняв взгляд на иконы в углу. — С коммунистами договориться можно, а с большевиками нет. А с виду их друг от друга не отличишь — одними же погаными лозунгами мир оскверняют.
По старинному пыльному шляху шёл старый понурый человек и прутком ивы время от времени стегал костлявую корову. Сзади него брели несколько женщин, поодаль обречённо брели дети с котомками за плечами. Вскоре, поднимая пыль, их догнали всадники. Солнце обречённо и даже равнодушно прорвалось сквозь оседающую пыль и осветило тела и лица зарубленных путников. Пыль оседала на ещё текущую кровь и превращала её в бурую остекленевшую грязь.
