Глава делегации, епископ Пидрелло Пидолино, в который раз посетовал, воздевая руки к небесам, на невероятную скупость немцев и дал разрешение экономить на количестве костров, но не на их качестве. Монахов в ручных и ножных кандалах в целях экономии на дровах вскоре увезли в Рим. Город вздохнул с облегчением, хотя многие горожане втайне не раз потом жалели о случившейся с ними щедрости.

В дорогу вскоре засобирался и Мирон. Он обзавёлся множеством друзей, хотя дружба меж торговыми людьми (как все знают) определена только границами выгоды. Ему удалось устроить не только свои и чужие сделки на будущее, но и женить Курта на Гертруде, овдовевшей тем же самым знаменательным днём, — трактирщик не простил измену жене и повесился с кружкой пива, привязанной к его руке. Кружка пива в руке покойного явно доказывала, что налицо не самоубийство, а несчастный случай. Что и подтвердил с постным выражением лица настоятель собора. Он также сообщил, что пока висельник доканчивал пиво с верёвкой на шее, его успел причастить (забыл.… как его зовут?) священник. Настоятель как свидетель подтвердил сей непреложный факт клятвой на Библии перед судьями.

Во время совсем недолгого суда он с тоской поглядывал в сторону Курта, невозмутимо обмахивавшегося веером из карточной колоды. Висельник стал подозрительно похожим на будущего местного святого. Чудеса были впереди — в их свидетелях уже тогда недостатка не было. Со слов же каноника трактирщик был богоугодным христианином, не раз изгонявший при нём пинками зелёных чертей вместе с поздними посетителями из трактира. И он сам слышал, как дудели в трубы ангелы, когда его причащали! А потому его нужно отпевать и хоронить не за оградой кладбища как самоубийцу, а как уважаемого на небесах человека возле стен собора.

Свадьба была не просто скоропалительной — она была внезапной и при этом такой долгожданной для дружков Курта и подруг Гертруды. Трактирщик был явно не беден, чем поразил видавших виды купцов. Он был богаче всех своих соседей, добавьте сюда векселя и долговые расписки бездельников со всех городов Ганзы и вы поймете восторг Густава. (Помимо долгожданного титула тестя ещё и такое?) Покойника только ещё выносили из церкви, а вдова, уже переодетая в свадебное платье, простое, пурпурно-золотое, шёлковое, но без траурных излишеств, поднималась по лестнице навстречу гробу под руку с женихом. Свадьба и поминки в целях экономии прошли в один день — вначале помянули, затем поплясали. (Ох, уж эта немецкая скупость и бережливость…) Курт с удовольствием принял жену с таким наследством, и количество его собутыльников умножилось на количество измен Гертруды. Сумма наследства вдовы с самого начала оказалась очень внушительной, что уж говорить о дальнейшем? Но и Курт не с пустыми руками пришёл к ней, чтобы начать новую жизнь. Не без помощи Мирона и перегонного куба было налажено производство отменного хлебного вина, что помогло увеличить благосостояние почтенного семейства. Каких только марок напитков не появилось в подтверждение целомудренности тогдашних нравов…

— …Смотри, киндер, смотри и запоминай! — вздохнул Мирон, придерживая мальчика за плечи. — Может, больше никогда не увидишь эти берега…

— А мама правда там меня ждёт? Ты не обманываешь?

— Скоро увидишь её сам, через недельку, ну, может, чуть побольше… И давай учи теперь наш язык, а то сверстники твои в Новгороде тебе прохода не дадут… Засмеют да за своего могут не признать.

Они стояли у борта однопалубного судна и смотрели, как тают берега и водная гладь становится всё шире и шире. Устье реки заканчивалось, и лёгкая речная зыбь постепенно перешла в морскую качку.

Шальные порывы ветра и тёмная полоска над горизонтом не предвещали беззаботного путешествия — наступило время осенних штормов. Но людям в стихии порой легче быть и обретать себя, чем соблюдать в спокойной жизни надуманные кем-то для них правила и законы.

Странная история…

Сквозь грязные разноцветные стекла витража, слегка пугаясь собственной наивности, пробились первые лучи летнего утра. По закоулкам всей Прибалтики засверкали лужи, как осколки зеркала истины.

Рыцарь Хуго фон Клистер проснулся в самом жутком настроении — сон ему вещий привиделся. Да какой! По сравнению с ним этот полутёмный гулкий зал со вчерашними сумерками казался ему теперь самым надёжным и уютным местом на земле.

А снились ему юные бесстыжие русалки на облаках. Они объедались жареными голубями и запивали чем-то дурно пахнущим из глиняных чашек. И тут же, вращая своими радужными хвостами, метали икру, превращая её в золотые монеты перед какими-то чудесными дворцами и замками, увешанными разноцветными бантиками и гирляндами цветов вместо штандартов. Ну, рыцарь, ну, что поделать? А ещё ему снились владения предков, которые он так и не сумел выкупить, но зато под новые залоги и перезалоги и сам успел неплохо погулять и растранжирить выручку за саваны с покойников в родовом склепе. (Кто теперь будет за всё расплачиваться или отвечать?) Он вдруг (слава богу, во сне!) очутился перед стенами фамильного замка. Из бойниц разноцветных башен замка кто-то безнаказанно показывал ему кукиши!

Ах, каким же это таким знакомым и дурно пахнущим зельем русалки мочили с небес рыцаря? Ещё во сне Хуго разозлился, вытирая руки о свои мокрые штаны. Затем спросонья пробормотал:

— Хорошо, что хоть свиньи не летают! От птичек тут иногда… — тут рыцарь принюхался к пальцам и окончательно раздумал просыпаться. Но вонь была нестерпимой — она никак не давала вернуться обратно в сновидения.

Заблеяла коза. Хуго пальцами разлепил веки и, как обычно, не поверил глазам. Ещё раз попытался разглядеть животное, но тут как назло захотелось пить и ругаться! (Тевтонский орден, однако). Коза почему-то была под фатой. Фата была привязана и украшена венком из цветов на маленьких прелестных рожках.

«Наверно, опять издеваются над животным. Но кто это фату не пожалел для этого? Городские девки — модницы чёртовы!» — догадался Хуго. Фата изо льна, точнее, покрывало, тогда заменяла бедному люду на свадьбах обычные, но невероятно дорогие шёлковые накидки аристократов и купцов. (Обычная тряпка, одним словом, но повязанная особым способом на голове невесты). Дальше он узрел прямо на охапке сена спящего полуголого младенца. Коза медленно, но верно уничтожая сено, двигалась к пеленкам младенца.

Хуго застонал и взвыл:

— Стой, животное! — Хуго попытался было схватиться за свой меч, но вместо него обнаружил рядом кружку крепкого славянского вина изо ржи и пшеницы, замешанного на мёде. Выпив, он рухнул и, крепко ударившись головой оземь, окончательно проснулся. Вокруг, в нижнем полуподвальном пределе под рыцарским залом, вразброс валялись опрокинутые со столов горшки и кувшины и лежали пьяные храпящие рыцари-братья и паломники с паломницами в разных позах на полу.

Взгляд его остановился на ягодицах одной из спящих на полу со всеми пьянчугами полураздетой женщине. Она вдруг повернулась на спину и призывно разбросала ноги. Лежащий с ней рядом брат-рыцарь повернулся к ней спиной и захрапел на мотив какой-то бодрой солдатской песенки. Хуго быстро взгромоздился на полуголое упругое тело и стал стонами подпевать ему. Женщина, хоть и отвечала взаимностью, но явно ещё спала. Он стоически выдержал подобное унижение и, закончив свое дело, встал и огляделся. Краски раннего утра в трапезной были так разбавлены винными парами, что ему сразу же захотелось на свежий воздух. Женщина спросонок вздохнула и захныкала во сне от неудовлетворенной как следует любви.

На пороге из трапезной его как-то внезапно остановил караул братьев-рыцарей в жутко пахнущих мочой доспехах. Рыцарю стало ещё хуже. Ему захотелось вернуться обратно в вертеп и отдышаться, хотя он сам благоухал не лучше них на свежем воздухе.

— Рыцарь Хуго фон Клистер? — обратился к нему с необычной строгостью в голосе один из них.