Нет, такие женщины есть в каждом втором городе страны, но там они составляют малую, любопытную только для озабоченных сплетниц, часть. А в Москве проститутки оказались в таком большинстве, что ошарашенные милиционеры стали отказываться дежурить в общественных и не в очень общественных местах. Ну а что говорить о народных дружинниках, которыми усилили правопорядок в городе? Их просто тошнило от отсутствия официального признания секса в Советском Союзе. В государстве по-прежнему приветствовалась и воспевалась в искусстве для масс по-киношному бескорыстная любовь. Но то, на что они нагляделись в те дни в кустах бульваров и скверов, в подворотнях и на Патриарших прудах, и вправду никак не походило не только на любовь, но даже на секс. Где, в каком анатомическом атласе и кто бы нашёл и увидел бы такое издевательство над человеческой природой?

Москвички превзошли самих себя. Ну, столько вокруг арабов, негров и прочих иностранцев. И все они в одном шаге доступности среди скучной, пресной, лишённой даже намека на извращения плоти советской действительности. И раньше-то репутация у жителей Москвы в глазах провинциалов была поруганной всякими свободами и правами, недоступными остальным гражданам страны, а тут… Им завидовали и не забывали при этом презирать.

У центрального входа в раздумьях остановилась группа иностранцев. В руках одного из них была раскрытая карта города. Перепутать, откуда были иностранцы, вряд ли кому бы удалось. Сам внешний вид чужестранцев выдавал их. Это были уроженцы чёрного горемычного континента. К ним быстрым шагом, скорее даже бегом, направились две москвички школьного возраста.

— Ду ю спик инглиш? — обратился к подошедшим девочкам старший группы, свернув карту.

— Да какой там дую… — отмахнулась рукой девочка повыше.

— Вы там, где и должны быть! — кокетливо поддержала подругу полненькая москвичка, теребя рукой длинную толстую косу.

— Жвачка есть? — поинтересовалась высокая и, показывая на свой рот, демонстративно пожевала. — Без жвачки в рот не беру.

Негры переглянулись и сразу оживились. Девочки повели гостей к входу парк и, не удержавшись, показали языки милицейскому наряду. По дороге старший стал играть в считалочку со своими земляками, по всей видимости, устанавливая очередность их общения с девочками.

— Может, задержим, а, Саш? — спросил у напарника милиционер помоложе.

— Да ну их. На этой неделе этих уже задерживали. Школьницы. Приехали родители и забрали из отделения. Родители, кстати, из интеллигентов будут. А там и так в камерах мест нет. На нас ещё и наорут, что детей забираем. Забирать надо кого посерьёзней — спекулянтов, мошенников, хулиганов. Не хочу я на взбучку от начальства нарываться… — равнодушно ответил старшина милиции и с презрением сплюнул вслед школьницам. — Мокрощёлки бесстыжие. Может, эти дырки пожалеть хочешь?

— Но они же малолетки.

— Старшеклассницы, а значит, комсомолки. Вот пусть комсомол за них и отвечает. Комсомол же это международное блядство затеял? Так? Пошли отсюда, — приказал умудрённый московской жизнью милиционер.

Все укромные места в парке, похоже, были заняты. Группе негров под предводительством двух московских школьниц пришлось немного подождать у зарослей шиповника. Оттуда вскоре вылезли индусы в шароварах, в тюрбанах, но в костюмах. Оправляя на себе юбки и кофточки, следом показались их подружки.

— Девчонки, расчёска есть? — прикусывая шпильку и пытаясь привести в порядок свою причёску, спросила одна из подружек индусов.

— Свою надо иметь… — с раздражением ответила пухленькая школьница.

— Слышь, малая, тебе давно больно не было? — огрызнулась помятая индусами девушка.

— На, возьми… — примирительно произнесла высокая школьница и протянула расчёску растрёпанной девушке.

Пухленькая уже залезла в колючие заросли, толкая перед собой толстозадого негра одной рукой и другой таща в кусты за собой ещё более толстого негра. Растрёпанная, небрежно причесав свои взлохмаченные волосы, очистила расчёску от застрявших в её зубьях волосинок и вернула высокой. Та дрожащими от возбуждения руками взяла гребень и пристроила его на голове.

— Ты смотри, малая уже вовсю… причмокивает… — хихикнула подруга индусов и обняла за плечи не очень приглядное создание в тюрбане. Сразу три негра потянули в кусты высокую школьницу. Индусы, довольно улыбаясь, неспешно пошли со своими москвичками по аллее, иногда оборачиваясь на страстные звуки, доносящиеся из кустов шиповника.

В одном из кабинетов дома на Лубянке, за плотными шторами на окнах которого зашифровалось полуденное летнее солнце, сидели и дружно потели два собеседника.

— Нет, ну эти русские бабы, клейма на которых ставить негде, — туда же! В светлое будущее обрюхаченное… А у нас ведь есть процедура стерилизации наших сотрудниц. Опять врачебная ошибка? Как, говоришь, эту шлюху зовут? — прогнусавил толстый лысый человек в кресле начальника кабинета.

— Ну, это же не для красного словца будь сказано… — меланхолично попытался ответить высокий худощавый подчинённый, сминая папиросу в пепельнице.

— Хорошо, хорошо, а как папашку ребятёнка звать? — прервал его на полуслове толстый.

— Тамадой или… Нет, ну по-японски как-то — Такимахи… Хакимодо… Чёрт бы побрал этих япошек… Ну, в общем, «комодо» какой-то.

— И чё теперича?

— Япошка-то нам как бы нужен и не нужен — давно уже сотрудничает с нами, да и шлюха эта… Куды её теперь девать, дуру такую? Но это ладно, задолго до фестиваля, видимо, произошло! Может, абортом обойтись?

— Зачем? Родит и из-за этого ублюдка пойдёт на всё! На любой подвиг во имя любви, — тут толстый с нескрываемым злорадством хмыкнул, — к Родине! Ведь не просто ублюдок какой, а иностранный! Радость-то какая для неё! У нас тут как раз объявился дипломат из Африки — людоед, кажись… Кормить-то его надо — голодный он. Ноты протеста начнет писать…

— Ну у тебя и шутки! — скривился тощий.

— Шутки не шутки, а вот ты теперь сюда глянь! — протянув толстенный ворох бумаг лысому через стол, оживился толстый.

Худой взял бумаги и стал с задумчивым видом их перебирать, бегло оглядывая машинописные строки.

— Мать твою! — вырвалось у него на половине прочитанной корреспонденции из агентурной сети. — Даже школьницы? Но сейчас ведь школьные каникулы? Они же должны быть в летних лагерях…

— А в пионерлагерях да спортивных, читай дальше, остались, считай, одни мальчишки. Мы городских проституток на время фестиваля из города за 101-й километр выпроводили — остались только наши проверенные кадры. И тут на тебе! — возмущенно отозвался толстый, вытирая носовым платком испарину со своей лысины.

— Да, прокол невероятный. Ну, ладно женщины на иностранцев просто как на диковинки бросаются — это их московская порода. Но… Понимаешь, что происходит? Это же дикость! Тут же, в этих паршивых делегациях, голытьбы пролетарской раз-два и обчёлся! К примеру, африканцы. Они миллионами в год от голода дохнут. Откуда у негра, который месяцами голодает, появятся деньги на билет и на проживание здесь? А ведь ещё сувениры всякие покупать надо, на карманные расходы? Ты понимаешь, кто приехал? Дети чиновников туземных властей, вождей и шаманов племён. А Латинская Америка? Даже из Европы, как ты думаешь, кто приехал? В лучшем случае дети врачей, учителей, инженеров, адвокатов — интеллигенция. Одним словом, средний класс. А теперь представь себе балбеса из такой семьи. Представил? И что такой шут гороховый нашей молодёжи, своим ровесникам, будет рассказывать о своей жизни? Что у него, помимо квартиры в каком-нибудь городе, есть ещё загородный дом и, может, даже с бассейном, и у папы с мамой есть машина, а то и две? И это будут слушать дети наших рабочих, служащих и колхозников? Врачей и учителей? Которые все живут в коммуналках на три, четыре, пять семей? А удобства, сортиры то есть, могут быть и во дворе? Ты можешь себе представить силу пропаганды от незаинтересованных в этом детей из среднего класса западных стран? Доходит? Нет, я не против фестивалей молодёжи, но здесь провал. Вся наша пропаганда к чертям собачьим рухнула. Причём за наш счёт и с нашей помощью. Во сколько этот фестиваль нам обошёлся? Даже по деньгам… Ты только послушай, как в западной прессе нас хвалят за наше гостеприимство — так на Западе хвалят только идиотов — это наш диагноз!