— Говорят, и ваша супруга со своим… Я думал, у неё так себе с ним, а они уже столько лет… Между прочим, у них законный брак, оказывается, у родителей в Москве всё оформили ещё тогда…

Король, брезгливо поморщившись, с трудом выговорил:

— Смени тему, ты знаешь, какой сегодня день?

— Какой?.. А-а, Покров сегодня был, я и забыл…

— Нет, хотя это тоже… Сегодня день предательства… — Лир произнёс это с какой-то еле уловимой горечью.

— Вот оно что, — понимающе кивнул Миша, и откуда-то появилась ещё одна бутылка.

— Нет, не надо, мне хватит! — ладонью прикрыв свою рюмку, произнёс устало Король. Собеседники замолчали, думая каждый о своём. Паузу прервал глухой бас Короля:

— Мама, мамочка, когда слышу это у других, как-то так, не особо трогает, а сам… Сегодня только вспомнил, как звучит это слово, когда продавал, нет… предавал, — слова Короля падали вместе с каплями усиливавшегося дождя. — И он за мной следом шёл… И всё видел и слышал. Я про Шекспира… Валет может подтвердить — он такие вещи лучше людей распознаёт. Сейчас вот на улице он меня ждёт… Родился в такой древности до меня, а всё про меня знает! И в этом веке меня отыскал — что ему от меня надо-то?

Зыбкий свет дежурного освещения в кафе рисовал причудливые, странным образом осмысленные тени сотрапезников. Валет поводил ухом всякий раз, когда порывом не очень сильного ветра в ближнюю витрину проливались с шуршанием ручейки воды.

— Понятно, но, может, ещё по чуть-чуть? — добродушно предложил Миша.

Лир отрицательно покачал головой.

— И сегодня Шекспир, ну за него-то надо, — не унимался Миша.

Король молча подставил рюмку. Выпили, уже не закусывая.

Миша потёр ладонью лоб, думая о чём-то своём, и, видимо, чтобы избавиться от этих мыслей, стал рассуждать вслух, разглядывая скатерть:

— Шекспир… Кому он сейчас нужен? А с другой стороны… Примитивно жить, конечно, легче. Чёрт, труднее жить так, как хочется душе — искушений много… Когда всё проходит, понимаешь, что все эти искушения — порождение глупости! А настоящее, что-то эдакое, что-то стоящее — всегда, вот всегда в сторонке. Рядом, но в сторонке. И как узнать, что это то самое, стоящее тебя?.. А ведь начиная с Шекспира, может, и пораньше столько примет появилось, отличающих мудрость от глупости, и чем старее мир, тем более непростительна ему та глупость, которая в нём царит:

Лир поднял голову, вслушиваясь в свои слова, которые произносил по памяти Миша. Они звучали по-другому, не так, как были сказаны когда-то им самим. Он покачал головой:

— Всё это произносилось на староанглийском, потом уточнили на новоанглийском, потом на других языках… А слово, нет, не слово — мысль и тем более чувства по хрупкости, по точности и количеству граней превосходят алмаз!.. Если бриллиант кто-нибудь попробовал бы перевести в другое состояние и в другое измерение — как бы назвали такого храбреца? Жуликом? А если попался бы на этом, мало бы ему не показалось. А переводчик — ничего, переводит! Бриллиант можно только перегранить, сохранив при этом его красоту, добившись ещё большего совершенства… или… Но для этого надо быть не просто ювелиром! Обидно вместо Шекспира тратить душу на фальшь перевода… — Лир растерянно улыбнулся и добавил:

— Пора уже… Скоро утро, тебе отдохнуть тоже надо, да и нам ещё… Пешком добираться сколько… Он глубоко вздохнул и как-то более отрешенно продолжил: — Когда он со мной, то где-то рядом Шекспир разговаривает. Но если бы ты знал, как мешает перевод — язык незнакомый, а чувства, кажется, те же.

— Кто разговаривает? — оглянувшись по сторонам, изумился Миша.

— Шекспир. И откуда он узнал про меня, про нас с Валетом?

Миша улыбнулся, поднял бутылку и вопросительно посмотрел на Короля, тот знаком отказался.

— Возьми хоть с собой! Опохмелишься потом, — дружелюбно посоветовал Миша.

Король взял бутылку и, завинтив пробку, засунул в огромный карман своего плаща. Миша со вполне понятными русским людям трудностями встал из-за столика и неизвестно откуда появившейся у него в руке тряпкой стал смахивать крошки со столика прямо на пол. Король поднял руку и, скорее благословив, чем, попрощавшись, направился к выходу. Валет чинно ждал его у выхода. Миша последовал за ними и, открыв дверь, неожиданно прижался головой к плечу Короля.

— Прости, Михалыч, если чего не так… — еле слышно, как-то обмякнув, проговорил он. — Кругом на свете… Какой я дурак, ведь знаю тебя, и на премьеру… на премьеру… жену отпустил. А сам… На кой чёрт я тогда их всех здесь держу?.. Официанток, бармена, всех этих?..

Король отстранился от него и, глядя в пространство ночи, открывшееся в дверь, произнёс:

— Рядом с нами есть другая наша жизнь, та, о которой мы иногда узнаём во снах, но мы за неё тоже подсудны… пока… ждём перемен. Зато потом в достатке будет мелочь разменная из наших глупостей и ошибок… Чтобы врать можно было о не зазря прожитой жизни.

Миша долго потом ещё смотрел им вслед, как пошатывались и причудливо изменялись тени, отбрасываемые человеком и собакой…

Король шёл, впитывая в себя горечь и свежесть осенней сырости и сладкий, пряный аромат шуршащих под ногами листьев. Валет, обогнав Лира, обнюхал угол дома, затем, обернувшись на Короля со сконфуженным видом, как бы извиняясь за эту необходимость, поднял заднюю лапу и пристроился поудобнее к этому углу.

— Что, отметился? — спросил, взглянув на него, Король. — Совсем как переводчик на Шекспире…

Валет встряхнулся, освобождаясь от водяной пыли, впитавшейся в шерсть, и, забыв о только что случившемся, побежал по направлению к дому.

— Стой, Валет, не так быстро, и давай вообще через парк, так быстрее! — воскликнул ему вдогонку Король. Валет послушно вернулся к нему и преданно, нежно посмотрел на хозяина.

— Эх, научился бы ты говорить! Ведь умный же пёс, не чета людям, — произнёс Король и вздохнул так глубоко, что Валет остановился и замер. Что-то в поведении хозяина встревожило Валета. Он и вправду не умел говорить, и, если бы смог вдруг что-то и как-то выразить, то позвал бы на помощь не только своих четвероногих собратьев, но и таких иногда странных и бестолковых людей.

— Шекспир… Да бог бы с ним. А мама моя? Знаешь, Валет, я вот всё думаю, конечно, я понимаю, что думать иногда — роскошь. Роскошь, понимаешь, не труд, не обязательная привилегия людей, которой всё равно никто толком и не пользуется, а именно роскошь мыслить превратила нас в людей и объединила нас в сообщество врагов… И знаешь, что я сегодня понял? Шекспир и мама, и не только они — перечислить времени не хватит! Я, кажется, открыл закон: мужчины за свою гениальность наказываются жёнами, а женщины — одиночеством! Вот так-то, Валет. Ну, ладно, хватит о грустном. Шекспир…

— Ну не мог он так бездарно и тускло выражаться, не мог! Да, век был… И посудомойки, и герцогини матерились почём зря! Одна Мария Стюарт чего стоила… Её письма иногда читать — ой-ёй-ёй! Энциклика слишком доступных дам. Мы приукрашиваем всегда прошлое, но хитрость в том, что приукрашиванием может заниматься любой, а гений — он мыслит! Мыслит за истину… За неё родную… И заменяет порой собой, не заслоняет, а именно заменяет истины, которые признают, чтобы отвергнуть позже! А когда человек мыслит так, то куда-то грязь всякая в людях сама собой девается, и вот тогда-то появляются новые истины, так похожие на смысл жизни этих мучеников. Мучеников… Истины… Ты хоть в рогожу их потом заверни, они всё равно прекрасны, потому что истина — это мать красоты! И чтобы её родить, чего только она не должна испытать. По сравнению со всем этим грязь житейская — это такая… Это бальзам, который лечит и калечит реальность одновременно. Я говорю про суету — это действительно грязь. Но никогда и никто не сможет, как бы кто ни старался, не сможет, слышь, Валет, не сможет испачкать родившееся божество и её дочь — истину. Чёрт, кто же это сказал? А плевать!..