— Да нет, ты что? Мы просто смотрели, может, эта непотребная женщина хочет вред церкви причинить! Вон как она за его воротник держится — никак к дьяволу его тащить будет!
— Вы не на воротник его зрите, а на её ягодицы — вот где дьявол спрятался! — с трудом сдерживаясь от смеха, подначивал охрану Мирон.
— Ты ещё нас поучи! И где ты там разглядел ягодицы? — с опаской, но в тоже время с не нескрываемым интересом поинтересовались стражники.
— Да ведите, чёрт вас всех побрал, в суд, — Мирон обхватил двух своих сторожей и силой увлек за собой. — А то уставились тут на всякие дьявольские проделки! А ягодицы… вон под теми ногами… О, да она его уже сама оседлала! — глядите повнимательней, али зрение вас подводит?
С этими словами Мирон, вдруг почему-то протолкнув вперёд стражников, неожиданно для спутников поднял одной рукой с земли и взгромоздил на свои плечи бочонок с этим каменным мусором и как ни в чём не бывало продолжил свой путь. При этом он чему-то улыбался, рассматривая песок и камешки на своей ладони, и норовил пинками ускорить своих стражей. Те с опаской поглядывая на здоровенного славянина, протрезвлялись, непонятно почему, и шагали гораздо бодрей, чем с начала ночного дозора…
В суде было сумрачно. Вонючий воздух города был удивительнейшим образом превзойдён запахами юбок свидетельниц, одежды простых посетителей и посетительниц и обувью судей. То всплывали, то вновь тонули в этой душной темноте бледные пятна лиц. (Духов тогда для маскировки собственной вони Европа ещё не переняла от арабов!) Мирона усадили на переднюю скамью. Стражники прислонились к стене и задремали стоя. Ему и его охране пришлось немного подождать, пока не подошли истец, Густав и судейские люди. Подождали прокурора, потом ещё подождали — становилось совсем скучно, но без прокурора суд не суд и закон не закон.
Наконец появился и он: его сопровождали нетрезвые горожане с цыганками, арестованными накануне за свое поведение и нежелание платить пошлины за свободную любовь. Цыганки требовали вина и ещё большей свободы. Прокурор соглашался и обещал свободу всем, даже ведьмам. Судья с таким поведением прокурора не смирился и призвал на помощь монаха-францисканца. Тот, слишком утомленный исполнением своих обязанностей слуги Божьего, только-только поспел к началу правосудия и потому со всем немедленно пообещал разобраться и с праведным гневом обрушился на распутство правосудия. Войдя в раж, он поклялся лишить права голоса весь городской суд и призвал город Любек к покаянию за грехи своего городского прокурора. Цыганок с шумом и с большим трудом выдворили.
Мирон ухмылялся и откровенно стал потешаться над вчерашними хозяевами своей судьбы. Время от времени он бросал реплики в сторону разгоревшегося скандала:
— Эй, монах, повернись-ка, не твою ли задницу мы видели там, за площадью, только что? Чем ты там занимался с утра пораньше? А девка куда смылась?
Францисканец, вконец обозленный наглостью славянина, возопил, вздымая руки к небесам:
— Господь, да пошли ты всем славянам все свои кары жуткие — прокляни их во веки веков! Как можно, Господи, общаться с этими животными?!!
Суд всерьёз задумался. Наметился явный религиозно-биологический спор. А не только этот суд, мировая наука ещё тогда, в те времена, не определилась с названием науки, изучающей животных. Вы представляете, какая ответственность легла на простой городской суд? С религией вроде всё понятно, но как быть с той наукой, что и биологией тогда ещё не назвали и заодно с зоологией? (Где, где, я вас спрашиваю, разница между всеми науками? Тёмный лес для всех, кто отсидел в школах положенный срок. Где, где разница? Это я сейчас спрашиваю, в двадцать первом веке! А суд когда состоялся? Вот то-то же! И не надо всяким умникам никому претензии предъявлять по этому поводу.)
Но в людях тогда ещё существовала пусть уже не сама совесть, но хоть какое-то её подобие. (Счастливые времена человечества!) Потому судья, приподнявшись, потребовал объяснений от подсудимого и от истца:
— Требую говорить по существу дела, а то отправлю всех к палачам! Зазнайки толстожопые! Закон есть закон! Говорите!
Мирон молчал, а вот отец Курта — Густав явно волновался всё это время и, не скрывая своего нетерпения, пытался ускорить ход правосудия:
— Благородный суд, послал я с этим бездельником и пьяницей своего сына за товаром в Новгород! Ни денег, ни товара! В бочках мусор — галька речная да песок. А ведь я с отцом этого пьяницы столько лет дружбу водил! Так доверял, так доверял…
— Погоди-погоди, это кто пьяница, я?!! — изумился Мирон.
— А кто ж ещё?
— Нет, ну, это ни в какие ворота не лезет! Ты Курта пинками погнал в Новгород, чтобы он за ум взялся, к делу пристроился и не бражничал… А теперь?
— Славянин, — застучал молоточком судья, — веди себя поприличней! Все знают, как у вас там пьют!
— Что-о-о? У нас?! У нас пьют? Пьют здесь, в Любеке, а мы лишь облизываемся по сравнению с вами! До вас, как мой дед говорил, — тут Мирон утер лицо рукавом, сморщившись от вони в помещении и продолжил, — в Новгороде даже винокурен не было — вы у нас же сами первую построили! А ещё он рассказывал про ваши обычаи…
— Врёт твой дед! — обиделся судья.
— Не без этого, старый совсем, — великодушно согласился Мирон и потянулся руками и спиной, чтобы снять напряжение тела. — Но вы сами нам пример показывали, учили питию! Там ещё вместе с вами аглицкие купцы нам виски какое-то привозили. Возили, возили и теперь у нас его варить будут! Да что там — уже варят… — с досадой махнул рукой Мирон.
— С этого места помолчи! — привстал со своего места судья. Затем, оглядев присутствующих, знаком подозвал обвиняемого и шёпотом объяснил Мирону: — Народу много… А ты рецепты их знаешь? Рецепт? А способ приготовления?
— Не только про виски знаю — сам всё попробовал: и готовить, и пить! Но там ещё и какой-то джин потихоньку гонят! — тихо ответил любознательному судье Мирон. — Я его тоже привёз на пробу с собой! Вон, на Курта глянь! Он у меня за помощника был — не для производства, а для уничтожения готовой продукции! Сам посмотри на него! Вишь, как он заценил…
— А как готовить? Они же это в строжайшем секрете держат… — поглядывая на притихших завсегдатаев суда, ещё тише поинтересовался судья.
— Дык я ж говорю: вначале они на кораблях бочками всё возили. А потом возить не возят, перестали, а виски не переводится, не заканчивается — интересно всем стало. Как это так? Ну, — махнул рукой Мирон, — мы и разобрались! Мы их самих напоили как следует да и помогли им сварить питие это хитрое на утро — больно у всех головы трещали! Тут им не до секретов стало! Правда, у нас самих потом лучше получатся, стало. Ей-богу!
Судья явно заволновался и, сняв с лысеющей головы восьмиугольный берет, вытер платочком лицо и провозгласил:
— Суд удаляется вместе с обвиняемым на совещание! Никому не расходиться!
Судья вместе с Мироном удалился в совещательную комнату, не забыв закрыть двери перед самыми носами прокурора и секретаря суда. Пробыли они там не очень долго…
— Встать, высокий суд идет! — не скрывая обиды, прогнусавил секретарь.
Все встали с заинтригованными лицами. Мирон прошёл на свое место, а судья, усевшись на дубовый резной стул с высокой спинкой, вслух удивился:
— Надо же, как просто! Так а в чём обвиняют нашего гостя после того, как он доказал самое сердечное уважение к нашему суду?
— Как в чём? — встревожился Густав и, приблизившись к Мирону, зашептал: — Кажется, они с прокурором разорят нас окончательно! Твой корабль, мои деньги… Давай решим…
— А что решим? — удивился новгородец. — Ты ж меня сюда сам приволок. Ну и дурак же ты! О чём ты вчера думал?..
— Да я с обиды на… на эту проклятую жизнь, — зашептал Густав прямо в ухо новгородцу.
— Что вы там шепчетесь? — сурово глянув на Густава, спросил судья. — Истец, говорите громче, чтобы всем слышно было!
— Да вот хотим к взаимовыгодному соглашению прийти… — замялся Густав.
