— А меня спросили? Я здесь, по-вашему, для чего сижу? Сколько денег было потеряно или истрачено? Спрашиваю не из праздного любопытства, а для определения судебной пошлины и городского налога, — застучал молотком по медному диску судья.

— Я же говорю… — прошептал Густав, стоя рядом с Мироном, и уже громче ответил судье: — Пятьдесят цехинов и двести двадцать талеров! Всё серебром…

— Так, ничего себе, деньжищи-то какие!! А корабль новгородца уже арестован? — обратился судья, с трудом откашлявшись от услышанной суммы, к секретарю.

— С утра там выставлена стража, — приподняв голову, ответил секретарь.

— Это правильно! — нахмурился судья, с тоской истинного философа оглядывая закопчённый казенными тусклыми свечами зал.

— Что он там про виски рассказал?! — послышался голос из зала.

— Ничего он про это не рассказывал, а давал ясные объяснения случившемуся в Новгороде.

— И ты веришь этому пьянице?! — заволновался зал.

— Это вы всё опять про пьянство? — вступился за судью Мирон. — А вы в зеркало давно на себя смотрели? Ах, да, по нищете своей вы зеркальцев не имеете — вот и чудите здесь почём зря! Вот тут, в зале, много трезвых имеете? А про женщин начну говорить, так и вовсе тошно станет! — не на шутку распалился Мирон. — Лучше не трогайте меня…

— Слышь, — встрепенулся судья, — ну-ка, расскажи, а то тут ведьму вчера приволокли для сожжения. Что про неё можешь рассказать? Давай рассказывай! — требовательно застучал молоточком по медной подставке судья.

— Да все тут… — оглядел зал, заполненный в основном женщинами без возраста, Мирон. — В общем, все тут шлюхи! Ну, может, не все ещё, но… многих знаю. А с ведьмами якшайтесь сами — мне и с вашими горожанками неплохо.

Зал завыл на все голоса от возмущения, и лишь некоторые женщины с явным интересом стали всматриваться в подсудимого. Им было действительно почему-то обидно, в отличие от тех горожанок, в кого хмуро всматривался Мирон. Начались дебаты между судом и оскорбленными горожанами. Но тут славянина за рукав вовремя дернул Густав и прошептал:

— Молодец, куй дальше железо, пока оно ещё горячее. И эту, может, ведьму спасём!

— Какую ещё ведьму? — удивился Мирон.

— Да ты её не знаешь. Её этот монах не… — Густав шептал, стараясь не шевелить губами, чтобы не привлекать себе лишнего внимания. — Ну, не получил доступа к её прелестям, и на костер…

— Да ты что? — оторопел Мирон. — Разве так бывает?

— Да, Мирон, это — Европа! А у вас как с ведьмами поступают?

— Да нет у нас ведьм! Если жена есть, то ведьмы как бы уже не нужны! Но хватит об этом, — Мирон оттолкнул от себя Густава и стал искоса наблюдать за судьей.

Но Густав не унимался и, обтирая голову шляпой и вздыхая от своей сердечной тайны, что-то опять зашептал на ухо новгородцу. Мирону в то, что он услышал, поверить не захотелось. Он досадливо отмахнулся от собеседника и перевел разговор на более понятную ему тему:

— Слушай, я и так столько сейчас потерял на этой самой рецептуре благодаря тебе и судье. Хорошо, что у меня их несколько. А знаешь, когда я только учился варить виски… сколько деньжищ вбухал в это дело? На подкупы, на медников, что оборудование клепали? А что потом? А потом оказалась, что моя рецептура даже лучше, чем их! Сами купцы аглицкие признали это… У них вонь такая сивушная была, а я способ нашёл, как эту мерзость в достойное питие превратить. Хотя мне не это жалко — жалко, что с вашим братом приходится дело иметь.

— Мирон, хватит тебе об этом. Мирон, у неё ребёнка отняли! — не глядя на новгородца, прошептал Густав.

— Какого ещё ребёнка? — снова оторопел новгородец.

— Её… — еле слышно ответил Густав.

— Ты опять про ведьму? У неё был ребёнок? А отец где? — прошипел от злости Мирон.

— Спор у нас тут с одним… Да ты его не знаешь… — засмущался Густав.

— Понятно… — хмыкнул Мирон. — А ребёнок-то где?

— У меня… Ну, как приёмный… Только не болтай…

— Ай-я-я-яй… Как же так? — Мирон внимательно посмотрел на Густава и улыбнулся.

— Давай я тебе часть твоего долга прощу. Ты же ведь с судьей теперь в компаньонах? — не обращая внимания на укоризненный тон собеседника, предложил Густав.

— В чём я? — приподнял бровь Мирон.

— В друзьях у судьи… — протяжно вздохнул Густав.

— Понятно, — хмыкнул Мирон, — в дерьме, значитца…

— Это ещё как посмотреть… — протянул нараспев Густав.

— Да как хочешь, так и смотри, — Мирон махнул рукой и призадумался.

— Я его таким довольным ещё не видел, да и монаха ты здорово… это подглядел, — Густав оглядывал зал и бормотал как бы про себя.

— А я виноват, что он так задницей своей сверкал? — пожал плечом Мирон.

— Вы там, надеюсь, наговорились?! Я тут, случайно, не лишний? — возмутился вдруг судья и изо всех сил застучал молоточком. — Так, тише всем! Тихо, а то меры начну принимать! Здесь вам не ярмарка — кто кого перекричит!

Зрители, а точнее, слушатели из-за такой-то темноты притихли.

— Что ты там говорил про наших шлюх? Ты думаешь, что здесь все глухие?! — обратился к новгородцу судья.

Мирон встал и оглянулся на присутствующих. Женщины в сумрачном зале вмиг с поскучневшими лицами целомудренно опустили взоры вниз, немногочисленные мужчины стали нервно разглядывать своих спутниц и знакомых.

— Да как вам сказать… Многие мне действительно здесь вроде как знакомы! Не все, правда, но, думаю, что дело за этим не станет.

— Да, и когда же? — с любопытством поинтересовался судья.

— Д-д-умаю, что мы-ы здесь не затем собрались, чтобы си-сплетни г-городские собирать! — вмешался в ход разбирательства слегка протрезвевший прокурор.

Судья недовольно посмотрел в его сторону и подозвал к себе секретаря. Он что-то стал ему шептать на ухо, а секретарь кивал и поглядывал то на прокурора, то на монаха.

Густав с сыном присел рядом с новгородцем и стал шёпотом посвящать его в непростую историю городской жизни средневековой Европы. Мирон только покачивал головой от удивления. Прокурор, всё ещё пошатываясь и опираясь руками на прилавок перед судьей, что-то пытался объяснить правосудию. Судья брезгливо отворачивался от прокурора и демонстративно махал перед носом рукой. (Прилавок — это не оговорка автора. А как ещё назвать мебель, на которой ножом со стороны, недоступной взглядам посетителей, выцарапана такса, кому, за что и что полагается?)

Монах с изумлением оглядывался по сторонам, всем своим видом показывая, как он недоволен такими вот порядками в суде:

— Что здесь всё-таки происходит? — наконец не выдержал он. — Во что превращается закон и порядок?

— Да-да, теперь всё-таки вернёмся к делу! — оттолкнув от себя прокурора, ответил ему судья. — Так где деньги и где товар? — обратился он к скамье подсудимых.

— Высокий суд… — встал с места Мирон. — Видите ли, у нас в Новгороде (и ваши негоцианты это подтвердят) вынесли в запрошлом годе запрет на городском вече на торговлю жемчугом скатным. Ну, там одни против других ополчились… В общем, выносить сор из избы не буду, но получилось так, что жемчуг запретили вводить в торговлю. Вот я и привёз сюда вяленную семгу да бочонки с солью, да с мёдом, как я думал. Оказалось — песок…

— Вот именно… — поддакнул, помахивая гусиным пером, секретарь.

— Тебя не спросил… — огрызнулся купец. — Прошу закатить в зал бочонок, который я притащил сюда!

— Какой ещё бочонок? — удивился судья.

— Да там, у двери. Мой бочонок, мой! С моей восковой печатью, — Мирон, не оглядываясь, показал в сторону входа в зал.

— Там есть бочонок? — вконец заинтересовался судья, одновременно отводя от своего лица руки опять ни с того ни с сего опьяневшего прокурора.

Бочонок появился в проходе между скамеек благодаря усилиям двух стражников.

— Тащи сюда… — скомандовал Мирон.

Бочка благополучно докатилась до трибуны, и все присутствующие, покинув свои скамьи, разом столпились у прилавка судьи с безмятежно улыбавшимся всем вокруг прокурором. Мирон подошёл к бочке, поставил её стоймя и обернулся к одному из охраны: