— Слышь, дай-ка свою железяку! — с этими словами он, несмотря на видимое сопротивление охранника, выдернул у него из ножен кинжал. Никто не испугался, особенно женщины, что очень странно. Некоторые, правда, громко вздохнули и даже заойкали, как бы готовясь к глубокому обмороку, но вовремя сообразили, что это не очень своевременно и никому не будет интересно…
Мирон несколькими ударами рукояткой кинжала сбил верхний обруч бочки, а затем легко, не напрягаясь особо, лезвием поддел крышку и выдернул её. Разочарование свидетелей быстро закончилось, когда Мирон, опрокинув бочку и высыпав содержимое на пол, вдруг, согнувшись, не стал собирать блестящие перламутровые горошины. По залу, как ветерок, пронесся еле уловимый шёпот восхищения.
— Это же жемчуг?! — не выдержал первым Густав. Всхлипнув от восторга, он попытался было обнять Мирона. Но тому было не до него — он отыскивал эти исчезающие из пальцев горошины и едва успевал бить по рукам восторженных любителей жемчуга, чтобы спасти от чужой алчности свою репутацию.
— Так, — вмешался судья, — не забываем, не забываем про налоги и судебные пошлины… Не забываем, не забываем! — с этими словами он, не раздумывая, прыгнул в толпу и пролез к бочонку. Встретив там у самой цели увесистый кулак славянина, он внимательнейшим образом осмотрел все костяшки пальцев на кулаке Мирона и самым тщательным образом ещё раз их обнюхал, а потом согласился:
— Да, здесь все права у сильного.
— А кто это здесь сильный, а как же закон? — загнусавил у своей парты секретарь. Он бы ещё что-то спросил, но очередной волной из человеческих тел его вдруг столкнуло с низкого табурета у парты, и он, уткнувшись в вонючие задницы европейских модниц и модников, потерял сознание от сильнейшей вони.
Но скоро все успокоились: Мирон умудрился сам собрать все жемчужины из бочки в миски, подставленные Густавом. (Откуда у обиженного жизнью немца вдруг оказалось с собой столько оловянных мисок?) Вначале ведь Мирон собирал эти горошины в свою шляпу, но для весов (а они как оказались под прилавком у судьи?) вдруг нашлись эти самые миски… Чудеса! Но о них, чудесах, позже…
Из зала суда Мирон выходил уже очень, очень уважаемым человеком. Даже францисканец согласился, что погорячился и что славяне вроде тоже люди. Но после не очень дипломатичного шлепка по своей тонзуре от Мирона согласился, что он сам находится с утра в состоянии непутёвости от плохой погоды и потому согласен, что не все его слова правильно понимают собеседники.
Густав забежал вперёд и поджидал славянина на площади с какими-то непонятными грамотами. Но при этом он так пресмыкался перед новгородцем, так пресмыкался, что даже судья, подбирая полы плаща, чтобы не отстать от новгородца, был вынужден успокаивать Мирона и отговаривать его от рукоприкладства.
Тому так и хотелось запустить чем потяжелей то в рожу монаха, то в рожу судьи, то в рожу самого Густава. Все его жертвы, точнее, мишени, удерживали его за руки и уговаривали плюнуть на все обиды и забыть всё это самое мирское. Мирон вдруг согласился и плюнул почему-то на тонзуру францисканца. (Да-да, тонзура у славян схожа по своим функциям с плевательницей). Тот даже этого не заметил, так как уже был занят утешением дородной сонливой прихожанки, с которой незаметно для всех, но не для Мирона, стащил янтарные бусы с накинутого поверх плеч льняного платка из самого Великого Новгорода. Мода тогда была такая была — носить украшения поверх одежды… После подобных встреч со священниками эта мода быстро как-то исчезала вместе с украшениями. (Подозрительно это как-то).
Мирон прошёл своим обычным быстрым шагом в торговый двор и попал в окружение обрадованных таким невероятным стечением обстоятельств знакомых бюргеров. Там он остановился и подозвал к себе Густава. Тот, мечтательно закатывая глаза, приблизился к купцу и с невероятной радостью сообщил:
— Ты… ты… знаешь, сколько жемчуга мы можем принять?
— Дохрена, наверное. Но взамен расчёт нужен будет — мне ведь с людьми из Новгорода расплачиваться придётся, — пробурчал Мирон.
— Понимаю, понимаю. Как не понять?
— Хорошо, что понимаешь. Давай так, — нахмурился Мирон, — кого ты к бочкам приставил?
— Не Курта, я тебя умоляю, у меня тут есть такой благоверный еврей, что мы с тобой теперь будем…
— …в очередном дерьме, — почему-то громко вздохнул Мирон. — Не обижайся, но хуже аглицких купцов, коих мы лупим за их проделки кнутами, только евреи да киевляне…
— Ты тоже что-то против евреев имеешь? — уставился на Мирона Густав.
— Чего? — не понял Мирон вопроса и шмыгнул носом.
— Ну, против евреев… — с важным видом спросил Густав и сам чуть было не рассмеялся, но, вовремя удержавшись, лишь прыснул в кулак.
— Чего-чего? Да ничего против них не имею. У меня в прошлом годе два судна обворовали. И главным у воров был еврей. Да, но помогать ему при этом помогали-то новгородцы! Вот я с ними и разобрался… А еврей… — снова шмыгнул носом Мирон. — Ну и чё? Ну, людишки такие. Ежели ты предложишь воровать ворам — это одно. Сам виноват и жалобиться глупо! А ежели сирота хлеб украдет с голодухи — это другое…
— Причём здесь всё это? Я тебя не совсем понимаю… — остановился Густав и осмотрелся вокруг. (А вдруг кто-то посторонний услышит?)
— Да не боись. У вас, я гляжу, тут порядки новые завелись.
— Да вот после приезда этих, — кивнул головой в сторону удаляющегося францисканца собеседник Мирона, — такое теперь происходит… И он ведь не один приперся. По всему городу расползлись, и ничего не поделаешь с ними. Вот так-то!
— То-то я помню, что раньше вольготней у вас вроде было, а теперь ведьм всё каких-то ищете, — усмехнулся Мирон. — Что, делать больше нечего?
— Да ладно бы только ведьм… А еретиков? О-о, сколько их у нас, оказывается, развелось. Так что будь поосторожней, я тебя прошу. Держись подальше от тех и от других! — напустив на себя важный вид, громко сказал Густав, оглядываясь по сторонам.
— У нас на вече тоже теперь вор вором погоняет. Ну, ладно, хватит об этом, перейдём к делу… Нет, ну что ж ты будешь делать-то, а?
— Ты это о чём, Мирон? — раскачиваясь на худых ногах, поинтересовался Густав.
— Да вот выматерить рассказчика хочу, а матерщина-то не создана ещё и не узаконена. Век-то какой на дворе?
— А за что его ругать? — поинтересовался Густав, вместе с Мироном уставившись на прохожего, быстро удалявшегося из виду.
— Да он таскает нас из одной передряги в другую и так по кругу. Так и хочется его ругнуть, а слов-то нет ещё таких… — развел руками Мирон. Его собеседник согласился, и они вдвоем из глубины столетий осуждающе посмотрели вслед автору.
Вскоре все бочки бы вскрыты и распотрошены. Попытки помощников утаить бусинки жемчуга были. (Не без этого, разумеется). Но под пристальным многообещающим взглядом купца пальцы у них сами разжимались, и жемчуг маленькими солнечными искрами возвращался на весы.
— Мирон, понимаю, что не моё это дело, но всё же откуда столько жемчуга? Здесь же не одно состояние… — устав восхищаться, спросил Густав у купца.
— Да поморы приволокли. Вспоминал-вспоминал всё тут, пока трезвел в вашей тюрьме, и вспомнил, когда у пакгауза узрел песок. А то ё-моё, столько бражничал с твоим сыном, что чуть было не провалил эту затею! В Новгороде у нас купеческий люд надвое поделился: одни, кто с жемчугом не связан, требуют городскую долю увеличить вдвое-втрое для добытчиков оного, другие, кто им промышляет, наоборот… Прибытку ведь с него совсем не будет, если такой налог влепят. Вот постановили пока им не торговать. Ну, не торговать так не торговать, пока замирения не будет… А тут как раз поморы пришли. А у меня ещё за два года этого добра накопилось столько, а девать всё это некуда! Ну, я с ними и договорился по-тихому. У нас там который год дороги к Изборску и к Гдову отсыпают, ну, чтобы спрямить пути через болота всякие! Я как бы подрядился гальку, ну, камень, то есть, подвозить, ну вот под это дело весь товар и переправил в этих бочках на Чудское озеро, а оттуда — в обход и на… Чёрт, опять забыл, куда. А мёд, в чём и был подвох, я же поморам и отдал. Ещё и с доходом остался. И чуть было с этой пьянкой не позабыл всё. Но самое непонятное, тьфу ты, счас вспомнил — я ведь этот жемчуг хотел сплавить в Константинополь, ну, в Царьград по-нашему… Надо ж было столько пьянствовать! А как это получилось, что жемчуг здесь оказался? Вот этого я никак пока не пойму. Но всё равно — что случилось, то случилось. Но… Но ещё нужно за жемчуг с другими добытчиками рассчитаться. Мы же его как бы вскладчину взяли. Так что давай без обмана.
