— Да какой обман? Здесь на год-два торговли. Это ж такие деньги, так что всем хватит! Знаешь, какой спрос на жемчуг сейчас? Вот то-то же… — еле выговорился от восхищения Густав, обтирая шляпой потное лицо.

— Пошли к трактиру, — предложил Мирон.

— Э, нет, лучше ко мне домой. Хватит тебе неприятностей.

— Домой так домой… Но ты вроде как вдовец? — согласился Мирон и, хитро улыбнувшись, продолжил: — И что ты там про ведьму какую-то сказывал?

— О, чуть не забыл… — хлопнул себя по голове Густав. — Она пока ещё в тюрьме, в женском подвале. Говорят, что ведьма она. Сожгут её…

— Неужто сожгут? Вот так впрямь живого человека взяли и сожгли? — усомнился Мирон.

— Да не сомневайся — сожгут. По всей Европе жгут. Мы как-то тут до сих пор обходились без этого. Преступников вешали иногда, а вот теперь… Дожили мы. Страх великий вокруг. И откуда он взялся? — задумался Густав.

— Из вас самих. Откуда же ещё? Старики и у нас сказывали, что жгли людей когда-то… Не верится, правда… Хотя попы есть попы — и не такое учудят. Дай им только волю! Так, ладно, с судьей нужно договориться…

— В том то и дело, что судья тут мало что решает. Будет так, как церковники скажут, а то и самого судью… Туда же отправят, — не дал договорить Мирону собеседник.

— Слушай, что у нас, что у вас эти пройдохи в сутанах или в рясах больно охочие до денег… — стал рассуждать вслух Мирон. — Так?

— Да предлагал я им! — с досадой скривился Густав.

— И что? — серьёзным голосом спросил Мирон.

— Деньги взяли, сейчас ещё просят, но тюремщики мне по дружбе великой сообщили, что я зря это делаю… — вздохнул Густав. — Они и денег загребут, и её сожгут.

— Ещё бы… У нас попы тоже себя не забывают — бездельники и слова никогда не держат… Надо её перепрятать… — предложил Мирон.

— Что? — с испугом произнёс Густав.

— Спрятать её надо, — тихо, но очень доходчиво пояснил Мирон. — Спрятать. Исчезла, мол, ведьма с помощью чёрных сил. Сообразил?

— А куда, точнее, где? — остолбенел Густав.

— Да хоть в Новгороде, куда подальше, — задумчиво стал рассуждать Мирон. — Только её из тюрьмы как-то вывести надо и до судна, которое на днях в Новгород уйдёт… Самое трудное, чтобы всё складно было и тихо. И чтобы никаких подозрений. Там мой сват из Новгорода на пристани был. Он ведь ещё там? А то у него там свара была из-за меня с этими чёртовыми земляками…

— Да, утром видел его. Он ещё с кормчим из Гамбурга чуть не подрался из-за места в караване.

— Эт хорошо. У меня тута запасец аглицкого виски есть, мы правда его пойлом меж собой прозвали, — презрительно сморщился Мирон и продолжил. — Пойло оно и есть пойло — как его ни назови. Крепкая штука, аж горло перехватывает. И голова наутро деревянная… А наше хлебное вино получше будет — не слабже, но мягше. А если с мёдом настоять… Это тебе не брага уже какая-то, а самогонка. Хотя и делают её как раз только из браги.

— Ну, с этим всё понятно, а что дальше? Ну, что делать будем? — с недоумением и с тревогой озаботился собеседник.

— А дальше вот что… — тут новгородец оглянулся и уже на ухо шёпотом Густаву что-то стал объяснять, невзирая на его всё более возрастающий обывательский ужас.

— Да-да, а как ты хотел? — успокоил его Мирон. — Ребёнка я сам заберу, когда буду после всего ноги отсюда уносить. Ребёнок здесь — про это знаешь не только ты, а значит, и мамку его будут здесь искать. Ты, главное, с отцовством разберись — время есть. И если что, будешь наведываться к нам в Новгород и навещать их заодно. А сейчас давай в речной порт, договориться там с людьми надо, а потом к тебе. Смотри-ка… — обернувшись на звуки шаркающих шагов, ухмыльнулся новгородец. — Твой сынуля за нами увязался. Надо же. Ты только тут без крика, по-семейному как-нибудь обойдись. Нам уж точно шума сейчас не надо, а то я за себя уже не ручаюсь…

— Ладно, обойдусь… — сокрушенно посмотрел в сторону своего сына Густав.

Мирон отошёл, чтобы не мешать семейным отношениям. Вскоре Курт уже шагал не оглядываясь в сторону отчего дома, изредка подтягивая пуфики на своих бедрах, что не особенно держались на нём после родительских пинков.

— Слушай, Мирон, а с хлебным вином что делать будем? Ну, с самогонкой твоей?

— Да будет тебе… — остановился Мирон. — Я тут медникам здешним особые змеевики с чанами заказал. Сделают на днях. А бочек для браги… Вон сколько после жемчуга осталось! Главное — это закваска…

В речном порту у приятелей знакомых было, кажется, больше, чем горожан вместе взятых — там народу было со всего света. И время за разговорами со всеми встречным и поперечными пролетело быстро.

…В вечерних сумерках, когда только лишь звёзды и полумесяц соглашались изредка и совсем ненадолго освещать глухие узкие улицы Любека, мимо забора тюрьмы заскользили странные блики и отражения чьих-то фигур. В караульном помещении было очень оживленно. Кто-то славил почему-то Великий Новгород за щедрость, а ему за это порывались набить физиономию, он кому-то в ответ, при этом перекрывая общий гвалт, пытался плюнуть на какие-то преимущества западных ценностей, кому-то просто (куда от этого деться?) порывались начистить до блеска лицо от имени этих самых ценностей солдатскими башмаками. Остальные политические темы при этом никем особо не приветствовались. Всё было просто радостно уже до такой степени, что без драки обойтись никому не хотелось… Время от времени этот шум перекрывался ревнивым женским визгом и бульканьем лившихся напитков из бочонков в глиняные кружки. В закоулках помещения для стражи при дымном свете масляных светильников смутно виднелась нагота того, что принято было называть блудом в те суровые аскетичные времена. Затем как-то непонятно и незаметно стражники ночного дозора и тюремщики вместе с узниками и с их ещё не осужденными гостями и родственниками перешли из состояния споров и кулачных противостояний в состояние всеобщего храпа.

Под еле видимым сиянием луны сквозь легко накинутое покрывало облаков на темень небес появились сумбурные очертания странной игры сине-красного полумрака и бездонной тьмы. Это было похоже скорей на обман зрения, чем на тени, но это были всё-таки тени. Они брезгливо перешептывались и, перешагивая через хрипящие и сопящие тела, спустились в подземелье городской тюрьмы Любека. Вскоре они оказались в жутко смердящих помещениях для главных городских преступников, еретиков и ведьм. Помещения эти напоминали лабиринты пещер, но они были ограждены друг от друга невероятно прочными, скрипучими, толстенными железными решётками в виде дверей с засовами и замками в них. Камеры этих злодеев дополнялись внутренними отдельными клетками тоже из железных прутьев, но все двери из железных решеток на удивление легко открывались по первому же желанию не особо порядочных граждан славного города Любека… за отдельную плату.

При свете одинокого факела и маленького масляного светильника в нише стены перед камерой тени в капюшонах, поковыряв в замке ключом, открыли засов и проникли в мрачное тёмное помещение. Их интересовала только одна из подобных клеток. Вскоре они бесшумно появились с почти безжизненным телом на руках и исчезли в звенящей тишине коридоров тюрьмы.

Улицы были пустынны и едва угадывались во мраке, усиленном накрапывающим дождём. Это вполне устроило странных существ, передвигавшихся пусть и с особой осторожностью, но достаточно быстро, чтобы опередить сомнения случайных встречных путников или стражей городского дозора. Тени безмолвно скользили и скользили по стенам и заборам, пока не достигли порта. Здесь их поджидал ещё более густой туман, который заставил их двигаться почти наощупь. Навстречу им вдруг появилось ещё две тени. Тени засуетились под редкими проблесками луны и заговорили вдруг по-человечески:

— Сват, примай!

— Да… да она ж дохлая, что ли? — послышалось в ответ

— Я тебе дам «дохлая». Били её и голодом морили. Где жинка твоя?

— Да здесь, Мирон… — хмыкнул собеседник Мирона и показал рукой на еле понятные очертания судна в тумане с тускло поблескивающим фонарем над трапом. — А кто это с тобой?