— Да Густав — познакомься, может, ещё свидитесь — пригодится…
— А че он, как рыба, молчит?
— Так ты по-немецки с ним, и он ещё так болтать будет — хрен остановишь. Ну, хватит, — сменил тему Мирон. — Допрешь девку до Ладоги, а там сдашь её Степану, брательнику моему… Скажешь ему, что я приду позже. Он ещё успеет её до Новгорода довезти и обратно вернуться… А я тут малёха задержусь — с самогоном у меня тут такой соблазн появился… Да и не забудь на словах передать: купцам и поморам беспокоиться ни к чему. Уговор буду блюсти по сказанному. Серебром тут платить будут. У меня уже пуда два серебра почти что на руках. А сколько ещё будет… Раздену я их здесь всех. Но подождать надо.
— Понял, Мирон, понял. А как её зовут?
— Кого? А-а, эту? Густав, как хоть её звать? — обратился Мирон к своему спутнику.
Тень из тумана не сразу отозвалась, но как-то очень грустно и хрипло:
— Марией…
— Надо же, какое имя. И её… Нет, я вас, немцев, не совсем понимаю!
— А что тут понимать, Мирон? Там уже дрова для костра привезли… — откашлялся окутанный туманом немец. — Давай поскорей.
— Хорошо, теперь давай решать, что с этим со всем делать? Марию мы отправим, а вот что с этим монахом делать?
— А что с ним делать? Да и не один он такой… — откинув капюшон, вздохнул Густав. — Хотя этот блудлив больно…
— Ладно, мы миряне грешим, а вот монаху-то зазорно вроде так себя вести… — смахивая дождевые капли с бороды, ответил ему новгородец.
— Ну и что ты ему сделаешь? — безнадёжным тоном спросил Мирона Густав.
— Да мысль есть у меня одна.
— Ой, греховная, наверное… — улыбнулся Густав.
— Как получится, но этого пройдоху… — не договорив и сдернув капюшон с головы, многозначительно прошептал купец, и шагнул в темень городских лабиринтов.
Едва рассвело, как судно новгородских гостей, вынырнув из редеющего тумана, с попутным ветром по реке Траве направилось к морю. Лишь к полудню в тюрьме начался переполох: прибежавшие за ведьмой монах и палач обнаружили таинственное исчезновение узницы. Тюремщики, слегка протрезвевшие, в один голос твердили про проделки нечистой силы. А как иначе? Замок был на месте, решётки не подпилены, спавшие рядом с ведьмой другие преступницы ничего не заметили — хотя от них всех несло почему-то перегаром, различимым даже среди общей вони. Но рассказывать им, как они проводят время в караулке с охраной в ночное время, было просто нельзя. Да и кто бы им поверил? (Не та репутация). Хотя, вроде не ведьмы ещё, но кто их там знает?
Изнемогая от груза бессильной злобы и ярости, монах долго ещё рыскал по всем помещениям и закоулкам тюрьмы, пытаясь найти хоть какое-нибудь толковое, по-земному понятное всем, объяснение случившемуся. Возгласам и икоте тюремщиков и обитателей тюрьмы он не верил. Он сам вообще никогда никому и ничему не верил. А зря. Ведь верили же даже грамотные люди в его россказни про то, чего он сам никогда не видел и лишь пересказывал чей-то бред на собственный лад со своими измышлениями.
Мирон до полудня успел посетить многих горожан и организовал то ли заговор, то ли перепись всех недовольных бесприбыльной жизнью активистов и энтузиастов международной торговли. (Не только сам Мирон и его земляки, но и многие видные горожане страдали от нелепых путаных нововведений, что свалились всем на голову после появления в городе небольшой кучки странствующих монахов). Любек был свободным городом Ганзы, но свободным не настолько, чтобы не опасаться религиозности и дикости нравов остальной Европы. Тогда даже прибыль от торговли уступала место солидарности и согласию с кучкой оголтелых полуграмотных проповедников — рассказы, разошедшиеся по всей Европе, о том, что натворили фанатики веры в провинции Лангедок, затмевали все доводы разума в пользу сытой и мирной жизни.
В обед новгородец появился у старых друзей и принес им не только слухи, которые сам же иногда изобретал для горожан, но и небольшой бочонок и мешок со странными медными трубками за плечом. Пообедав со всеми в тесной кухне, он незаметно для домочадцев удалился вместе с хозяином в подвал. Вышли они лишь к вечеру. Густав не только повеселел, приободрился, но и явным образом захмелел. Это бывало с ним крайне редко, чем он немало озадачил своих домочадцев. Он подошёл к сыну, остановившемуся по его знаку в коридоре, и с самым серьёзным видом спросил:
— Уважаемый наследник, когда вы возьмётесь за ум?
— Ничего не понимаю. Зачем это вам? — с растерянным видом ответил Курт.
— Мне? Это тебе, мерзавцу… это тебе, негодяю… — с этими словами Густав отвесил несколько оплеух сыну.
— Погоди, Густав, погоди… — приобнял возмущенного главу семейства Мирон. — Курт, ты тут все греховные места знаешь, даже в собор ходишь…
— Ещё бы ему не знать… А причём здесь собор? Что ты путаешь, Мирон? — удивился Густав.
— Да не путаю я ничего. Вы все не только бежите в церковь, чтобы сделку какую освятить — ей-богу, это не церковь у вас, а нотариальная контора. Там и ворье всякое шустрит — добычей делятся с Богом, проститутки и такие же добрые вдовы на любой вкус, казнокрады из ратуши, одним словом, все грешники там… Помнишь этого, ну, лысый, жирный такой, хромоногий? То ли скупщик, то ли ростовщик…
— А, Соломон-скупщик… — почесал голову Курт.
— Ну, да, кажется, он, — согласился Мирон и обратился к Курту: — Ты знаешь, где он живёт?
— Да как не знать… — отвел глаза блудный сын своего отца.
— Так ты ещё с этими скупщиками краденого знаешься? — возмутился его отец.
— Это не совсем скупщик, а антиквар из ломбарда, — ответил Курт, защищаясь рукой от отца.
— Какая разница? — стукнул всё же сына по затылку Густав.
— Да хватит меня по голове бить! — взмолился непутёвый сын. — А то…
— Ты посмотри, он мне ещё угрожать будет! — возмутился Густав.
— Да хватит вам. А то я сейчас начну байки отцовы рассказывать, как некоторые немцы со славянами начинали дружить и чем дела у них иногда заканчивались… — рассердился Мирон.
— Да, были времена, — усмехнулся Густав, почесав небольшую свою бородку, — ладно, сынок, скажи спасибо своему заступнику. И веди нас… в ломбард. Кто только такое название придумал для торговли краденым?
— Наверно, итальянцы. У них есть целая провинция — Ломбардия! — блеснул своей осведомленностью Курт.
— Да, итальянцы те ещё мошенники. Те-е…
— Да я посмотрю, у тебя все мошенники, кроме немцев… — засмеялся Мирон.
— Ну, и среди наших… — махнул рукой Густав.
В одном из глухих переулков они остановились перед прочной дубовой дверью с железной колотушкой. По знаку отца Курт постучал в неё условленным стуком. Дверь долго не открывали, хотя за ней всё-таки слышались глухие непонятные звуки. Затем кто-то спросил скрипучим голосом:
— Кого ещё там нечистой силой принесло?
— Заклад хочу выкупить… — оглядываясь на отца, ответил Курт. — Да открывай скорей, а то уже и так поздно.
— Вот потому-то и не открою, что поздно.
— Ты меня что, не узнаешь?
— Узнаю, узнаю, Курт… А вот кто рядом с тобой?
— Открой — узнаешь! Свои… Не разбойники.
— Не верю. Слишком разные люди с тобой дружбу водят. Не боишься, что я всё твоему отцу расскажу?
— Открой двери и расскажи. Он рядом.
— Открывай, Соломон! — не выдержал Густав. — Открывай, а то ты меня знаешь!
— А-а, Густав, ты-то мне и нужен! А то Курту я как-то не очень уже доверяю… — с этими словами заскрежетали запоры и засовы, и наконец дверь открылась, и перед гостями появился тучный лысый человек небольшого роста в шёлковом красном халате до пят.
— А халат-то мне знаком… — усмехнулся Густав. — Я его сам недавно продал знакомому прощелыге для епископа…
— Это похожий просто… Да мало ли таких халатов? — засмущался Соломон.
— Мало. Мало-мало, я всего десять таких халатов от арабов получил. Девять я знаю где, а вот десятый… — с этими словами Густав отстранил хозяина и прошёл в тёмный проем двери. За ним проследовали остальные. В гостях у хозяина ломбарда, который почему-то настоятельно требовал называть его антикваром, что немало веселило его гостей, они пробыли недолго, но сходили успешно, очень успешно. Густав, выйдя на улицу, то держался рукой за сердце, то вытирал слёзы от приступов смеха.
