Сельчане при этом развесёлом председателе с гармошкой налегали на свои огороды и живность во дворах. С такими запасами они могли пережить не одну смену власти. А уж если кому удавалось слинять от колхозных повинностей в лес, так помимо оголодавших по трезвым мужчинам тёток, можно было найти и запастись на зиму и грибами, и ягодами. Гриша усердно познавал новую взрослую жизнь и был в лесу нарасхват у взрослых женщин. Ему уже не удавалось отличить зимние сказки своих бабушек о русалках и ведьмах от реальной мистерии в близлежащих лесах и речках с комсомолками и беспартийными бабами. Юного труженика запрягали в разных позах на борьбу с трудностями жизни с помощью этих самых оголодавших женщин. Он не сопротивлялся. Так прошло очередное лето. Очередное лето предвоенного времени…

Но наступила осень. Птички вовремя удирали от голодных взоров горожан и отсиживались перед дальней дорогой на юг на полях в сельской глуши. На полях было столько несобранного урожая, что многие пернатые позже просто не смогли взлететь из-за набранного ими веса. Ожиревшая дичь, когда грянули морозы, быстренько перебрались на зимовку к местным домашним птицам. Мест для них в курятниках и сараях на всех не хватало — заняли места в полупустых закромах колхозных амбаров. Более счастливых и беззаботных птиц на всей земле ещё надо было поискать. Однажды аист размером с добрую корову, отчаянно маша крыльями, взлетел было чуть повыше телеграфных столбов и рухнул прямо на машину с людьми. Люди спаслись, сумев с трудом, но вылезти из раздавленной машины. До села их провожали раскормленные на капустных полях любопытные и непуганые зайцы.

…В тот день наступила оглушительная тишина, напрочь лишившая Гришиных односельчан слуха. В той машине прибыли какие-то оперуполномоченные из района и с ними руководители из государственных органов. Оглядев сытых людей в добротных кожаных сапогах, в пальто из добротного сукна, а то и в полушубках городского покроя, комиссия (так это называлось тогда) засомневалась в правильности действий советской власти.

— Товарищ председатель, — обратился к Тимохе главный из комиссии, — объясните, почему вы из года в год не выполняете планы по зерноводству и по животноводству?

— А хрен ево знает! — чистосердечно сознался Тимоха.

— Вы тута не кладайте хрен с прибором на советскую власть! — грозно прищурился на председателя знаток советской идеологии, бывший троцкист, а ныне ярый сталинист, товарищ Козлодуб, прибывший на Вологодчину из только что приобретённых областей Западной Украины по распоряжению партии.

— А чё говорить-та, враги тут кругом… — Тимоха всегда отличался прямотой в речах.

— Так. Так-так… Тильки какие такие враги? — сразу же напрягся Козлодуб.

— Враги народа! А какие ещё могут быть? — удивился бестолковости приезжего Тимоха.

— Поименно. Запамятовали? — Козлодуб завертелся на стуле, расстёгивая свой портфель. — Списичек, пожалуйста…

— Да эт… — засмущался Тимоха, почёсывая вылинявшую тельняшку.

— Списичек… — углубился честным ястребиным взором в глаза Тимохи украинец.

— Да эт, да эт… — Замялся Тимоха, не ожидавший подобной решительности от приезжего начальника.

— Тоби эт зачтётся, — многозначительно пообещал хохол, — в нашу пользу…

Вот тут-то Тимоха и снизошёл до требований эпохи и сразу же собственноручно на белой бумаге сдал главных своих собутыльников и тех баб и девок, что наотрез отказывались участвовать в комсомольских посиделках, кои ещё во времена Древнего Рима были признаны оргиями. В других областях такого не то что не было, может, было, а, может, просто быть не могло — просто тут, на Вологодчине, обосновался матрос Тимоха. И этим всё было сказано.

Грише тогда повезло — его не взяли под руки и не повели к телегам с осуждёнными. Нюша спасла. У неё и так было четверо ребятишек, а тут она ждала пятого и как, уверяла Гришу, не только пятый, но и все остальные были от него… Хотя она и была вдовой какого-то там героя Гражданской войны, но была порядочной, пусть и любвеобильной особой. (Ну, это всегда так: чем смазливей и доверчивей женщина, тем чаще и затяжней у неё провалы в памяти). Но эти же самые провалы в памяти в чём-то другом ей совсем не мешали. И была она слишком уж осведомлена о тайной жизни партийной и государственной власти. За что пользовалась у них несомненным авторитетом и уважением. Благодаря своему заступничеству за парня она заслужила искреннюю благодарность и особое терпение Гришиной семьи. И как-то простились ей загулы молодого парня, за которые однажды мать с сестрой чуть было не разорвали после недолгой перебранки всю одежду и волосы на Нюше.

Потому она стала не просто наставницей-любовницей для Гриши, но и его защитницей. Хотя в жизни ему и нравилась очень Танечка из соседнего переулка. Но, увы, Танечка была дочерью Михаила Опанасьевича… А этот человек был супостатом — требовал, чтобы ни-ни между Гришей и Танечкой до свадьбы, даже по советским законам… Ни-ни-ни, чтоб никаких шашней! Вскоре Нюша и вовсе стала первой в районе председателем сельсовета. А что это значит? А это значит, на селе появилась та самая советская власть в её обличии. Теперь у Тимохи даже в моральном плане жизнь удалась. Его авторитет пламенного борца за народное счастье сильно страдал из-за его холостяцкого образа жизни. (В стране как-то быстро закончилась эпоха революционных беспорядочных половых отношений.) Теперь же благодаря Нюше, отвечавшей в селе и за закон о браке, у него образовалась целая пачка бумаг, свидетельствующих о его бесчисленных женитьбах и разводах. Никто в колхозе не понимал разницы, и была ли она вообще, эта разница, в том, когда то ли свадьба Тимохи незаметно переходит в митинг, то ли митинг как-то незаметно переходит в другую его свадьбу. Он порой сам путался, на ком же он сегодня женат, а с кем ещё не успел развестись. Доходило до того, что иногда Нюше в своей комнате в сельсовете в окружении Тимохи с дружками и его женщинами только благодаря амбарной книге и дежурной бутыли самогона удавалось разобраться с истинным положением дел в семейной жизни матроса-председателя. Но из-за этого окончательно рухнули надежды и мечты Гриши.

— Только попробуй на эту кралю глаз положить! Мало не покажется, — нередко слышал парень от председательши, когда он случайно попадался ей на глаза с какой-нибудь девчонкой.

У Танечки было и того хуже. Михаил Опанасьевич не зря прошёл семинарию и, несмотря на свою дружбу с Тимохой, вопросы семейной жизни решал по-старинке:

— Боже упаси! А то… — угроза была нешуточной. Михаил Опанасьевич был человеком всё-таки серьёзным, хоть и очень пьющим. Он редко чем был доволен теперь в этой жизни после революции и Гражданской войны. Молодые терпели. Ему было по тем временам уже за 16 лет (Гриша любил выглядеть и считаться постарше), а ей — 15. Как они иногда тосковали на завалинке по тем старым временам, когда в таком возрасте они попали бы без всяких ограничений в число семейных пар.

Вскоре, ранней весной, приехала очередная комиссия. Был составлен очередной список врагов народа и однажды утром из села потянулся в район ещё один долгий обоз с мужчинами и женщинами. Многие из них так и сгинули без вести. Как обычно с пригорка им вслед махал носовым платочком бывший священник Михаил Опанасьевич и украдкой осенял их вслед крестным знамением. Рядом с ним, широко растягивая меха любимой гармони, пел грустную песню председатель Тимоха. Но больше всех грустил Гриша, тоскливо поглядывая в сторону плачущего священника, он так надеялся втайне, что и отца Танечки не забудут прихватить с собой эти суровые люди в кожанках. И тогда ему не придётся больше общаться с весёлой Нюшей. Он потом не раз упрекал себя за такие несправедливые мысли.

Ну, что поделать, если школу-семилетку он закончил, когда даже Марьянке из соседнего двора было столько лет, сколько требовалось девушке из деревни, чтобы создать семью, и не дай бог вдруг засидеться в девках. Но к ней Гриша был холоден. А тут ещё узнав некоторые подробности о Грише и Нюше (а что в селе скроешь от людей?), поколебавшись немного, Танечка согласилась на сватовство сына кузнеца из соседнего села. Свадьба намечалась на осень. И она состоялась, как это ни грустно, точно в срок. Гриша ещё больше возненавидел и Нюшу, и всех оставшихся на свободе односельчанок. Мужиков в селе осталось всего ничего: он, председатель да Михаил Опанасьевич, ну и с десяток премудрых стариков. Работать ему теперь приходилось и днём, и ночью. Работать, а не веселиться, как Тимохе…