— Мин херц… — Меншиков не скрывал своего разочарования: без строго ока государя люди казались ему более приветливыми, радушными и доступными вместе со своим добром.

— Ты мне здесь нужен! — похлопал по плечу своего фаворита Пётр.

— Ну, как скажешь… — уныло подчинился Меншиков.

Любовь Петра Великого к европейской моде объяснялась не только недостатками его воспитания, в котором не нашлось места любви к берёзкам, избам и к праздничным гуляньям. Нет, ещё и тем, что как-то быстро осточертело ему всё в этой дремотной тишине на просторах отечества. И вскоре бояр в кафтанах и шубах с гульденами и дукатами в кошелях за пазухами сменили новые русские, у которых такие же монеты неплохо прятались в укромных местах, даже в панталонах.

Меншиков недолго искал, как зовут то странное театральное действо, которое когда-то в гостях у французской короны они узрели. Кто-то из заморских купцов вспомнил-таки это явление и сделал это задарма и без пыток, не так, как было принято в те времена.

— Мин херц, знаешь, как называют этих, прости господи, без штанов?

— Кого? — Пётр, отвлёкшись от чтения какого-то очередного проекта, посмотрел на Меншикова непонимающим взглядом.

— Танцоров, ну, что петь не будут, а музыка будет, — заглядывая в глаза царственному приятелю, доложил Меншиков.

— Как? — раскуривая трубку с длинным чубуком, спросил царь.

— Балет! — картинно провозгласил Меншиков.

— Как-как? — поперхнулся Пётр и уронил кресало из руки.

— Балет, глухой, что ли, мин херц? — подобрав кресало и протянув его Петру, объяснил любимец.

— Не ори. У батюшки моего это, кажись, уже было… — призадумался Пётр и взмахнул трубкой.

— Не врёшь? — засомневался фаворит.

— Да не пускали нас туда — одна срамота, говорят, была… — улыбнулся государь. — Танцоров под замком держали от греха подальше…

— А чем дело закончилось? — полюбопытствовал Меншиков.

— Да… Понимаешь, тощие, говорят, были, облезлые. Батюшка приказал откормить, в порядок привести, — вздохнул царь.

— Эт правильно. Я тож не люблю кости лапать… — сняв с себя парик и, отряхивая им плечи царя от перхоти, согласился Меншиков.

— Так учитель танцев ихний с горя повесился — не уберегли. Сам он не давался кормлению, — засмеялся царь. — Так его связывали и в рот насильно каши всякие пихали. И ведь не объедками кормили, а разносолами с царского стола. Для него такие пиры закатывали, а он носом воротил… Сбежал однажды. Шуму было… Тогда время ведь такое тихое было: ни войны, ни бунтов, ни пожаров, ни мора какого. А он как погоню учуял, так на дереве, говорят, и повесился.

— Да, не ценит немчура нашу доброту. А с танцорами-то чего? — хмыкнул Меншиков.

— Да ничего… До этого они костями брякали, скакали, а потом ничего… — не переставая улыбаться от воспоминаний, бурчал Пётр. — Плавно так, сказывают, лебёдушками хороводить стали. Все в теле, румяные, дородные, с косами в кокошниках. От наших девок не отличишь… Батюшка смотрел-смотрел, да и плюнул: что, мол, в этом особенного? А то — балет, балет…

— Может, батюшка твой не в настроение был? — осторожно заглядывая в лицо Петра, поинтересовался Меншиков. — Знаешь, как бывает? Смотришь на небо, вроде ничего особенного — облака как облака. В другой раз смотришь, а облако не облако, похоже на зайца или медведя, или ещё на что-нибудь… А то мы тут уже приволокли целый балет.

— Когда покажешь? — удивленно вымолвил Пётр и зашарил по карманам своего камзола.

— Скоро… Вначале учителя-французика, потом, если чё, его актеров выпороть надобно… Сомневаются они в своей надобности в России. Назад не пустим. Деньги уже уплочены. Не справятся — своих наберём и выпорем. Своих проще и дешевле учить! — отрапортовал Меншиков, глядя на самодержца честнейшими глазами.

— Так, верни-ка плашку, — насупился самодержец.

— Мин херц, какая такая плашка? — изумился фаворит.

— Она у меня в кармане была, — свирепея от наглости вора, произнёс Пётр.

— Может, обронил где… — не успев изобразить возмущение от несправедливого подозрения, Меншиков согнулся в три погибели, приняв удар царственной ноги в свою промежность. — Государь, я ж так тенором стану… — прохрипел он, пытаясь встать.

— Тенором не надо, а танцором станешь! — ответил Пётр и всадил по желанной цели второй ногой. — Прочитай, что написано на плашке…

Меншиков со слезами от боли на глазах, еле отдышавшись, достал из-под камзола небольшую деревяшку, обернутую в золочёную бумагу и перевязанную розовой шёлковой ленточкой.

— Читай, вор!

Александр Данилович дрожащими руками развернул бумагу и прочитал вслух каракули на деревяшке:

— «Читающий меня есть вор. Наказание — кастрация!». Государь, — взмолился Меншиков, — это ж сколько яиц порубать в стране придётся?

Вот откуда и появилась в народе поговорка: плохому танцору яйца мешают.

Балет Петру не особо понравился. Но почему бы не подразнить любимую женщину и не поглазеть в подзорную трубу на непотребство европейское в её присутствии?

Истоки величайшего по своему уровню русского балета начинались с поротых задниц танцоров в трико и балетных пачках и балетмейстеров в испачканных кровью панталонах после экзекуций. Но обучение считалось завершённым только после дополнительной учебы в господских спальнях, где балеринам аристократы, как могли, так самолично и ставили технику танца. Столько искренности в эмоциях и в чувствах в русском балете, сколько быть не могло в развращённой инквизицией благополучной Европе, зародилось именно тогда. Владеть собственным балетом и оперой могли позволить себе немногие. Да многим такое просто на ум могло и не прийти…

Приятно иногда находить в шедеврах современного русского балета традиции отечественных методов обучения. И никак не получится признать любовь к балету кощунством или извращением. Зачем оскорблять память предков нынешних «аристократов»? Из былого легче вспоминается только хорошее. А с чем плохим в прошлом нам разбираться и разбираться…

А в целом искусство в России прижилось.

— Сядь, Петруша, сядь, а то, вон, на ногах не держишься.

— Любушка… — закряхтел Пётр Великий, уткнувшись пьяным лицом в колени императрицы.

— Ну, хватит тебе, Петруша, водку лакать. Давай я тебя к искусству приобщу.

— Давай, приобщай… — согласился Пётр со своей женой.

— Расскажу-ка я тебе, Петруша, то ли сказ, то ли небылицу, но согласно архивным документам.

— Рассказывай… — вздохнул Петр Великий и ещё глубже засунул свою голову между коленок своей супруги.

— В одном царстве-королевстве, но дело было в Европе, а значит, история серьёзная и важная. Так вот, жил-был король… И жила-была королева, супруга евонная, — незаметно для себя переходя на язык простолюдинов, продолжила Екатерина. — Молодая красавица-хохотушка. А король-то был, спаси бог, ревнив до жути — всех молодых мужиков решил истребить в войнах. Оставил он свою ненаглядную одну, но в окружение бабок и монахинь. Из мужчин остался с нею один только шут — шут престарелый, еле волочащий ноги. Год-другой воюет король, а как домой возвращается, так на тебе — ещё один наследник или наследница. И так больше двадцати годков. Насобиралось наследников у короля тоже за двадцать ртов. И все наследники. Всем земли подавай, долю с казны… А што подавать? Король посидел, думу подумал — разорен! Раздаст казну в приданое, землю — туда же. И что? Да ему даже места для могилы не хватит. Куда уж дальше. И тут он посмотрел на своего дряхлого шута… Посмотрел на свою красавицу-жену, хохотушку, да и поймал их на измене! Каялась жена-красавица в своей измене…

— А ихде он её допрашивал? — приподнял свою пьяную голову Пётр Великий.

— Ну, как где — в пытошной, согласно закону, — просто ответила Екатерина.

— Созналась? — угрюмо уточнил Пётр.

— А то ж… И не в таком сознаешься, коли интересы державности требуют.

— Эт правильно… — согласился император и головой снова уткнулся в колени жены.

— Вот так шут стал родоначальником двадцати династий в Европе… — вздохнула Екатерина.