— Княже, а че это ты в сапогах? — обратил вновь свое внимание на пленника Якуб. — В сапогах и… в подштанниках?

— Дык в сапогах уложили почивать…

— Этот тебя укладывал? — спросил у князя Якуб, кивком показав на затащенного слугами в шатёр раздетого боярина с золотым роскошным крестом на волосатой груди.

— Может, и этот… много их у меня. Голова болит… — ответил князь, тихонечко пытаясь выползти из-под сапога хана. Но нога хана не ослабевала.

— Кто ты? — спросил Якуб у вновь прибывшего.

— Не помню счас… Кажись, Михай, постельничий… Михай мы, а можа, и кто другой, — со страху потеряв память, ответил боярин в портках и громко испужался, отравив воздух своей боярской честью.

— Помню, не помню… — раздраженно пробормотал Якуб. — Пердеть-то зачем? Слышь, князь, ритуал с выдачей пайцзы помнишь? Все князья на Руси, да и митрополиты через него проходят с дедовских времён!

— Может, помню… — скорбно вздохнув, ответил князь.

— Ну, раз так плохо помнишь, то придётся повторить, — задумался Якуб и решительно продолжил: — Снимай штаны!

— А может, не надо? — обиделся Василий. — Чуть что не так — становись на карачки и портки спускай. Сколько можно?

— Сколько побеждаем, столько и можно! Чтоб пореже кресты целовали перед очередным предательством! — как можно громче, чтобы слышно было и за шатром, воскликнул Якуб. — Становись! А этого, — указал он на боярина, — назначаю тебе постельничим! Чтоб память ему вернуть. Да чтоб никакого стыда или срама про меж вас не было!

Князь спустил портки и встал в нужную позу рядом с боярином то ли Михайловым, то ли Нахаленковым.

— Княже, — шёпотом обратился к нему боярин, — Рюриковичи мы али нет? Пошто они нашими задами любуются задарма? Да ещё пользоваться начнут — совсем выгоды нет… Срам один. Гляди-ка на этого… Вон на того с краю! Больно ведь буде, ежели он с этим своим хозяйством на наши задницы ринется!

— Молчи… — шикнул на него князь, поудобнее опершись на локти. — Я вам всем ещё покажу! Проворонили меня… Кто ещё вчера уговаривал меня в поле шатёр раскинуть на ровном месте на радость супостатам? Вспомню, я вам всем покажу, как великого князя беречь нужно…

По знаку Якуба к хозяевам земли русской приблизились два уже разгоряченных высокородных татарина из свиты и стали пристраиваться и к князю, и к боярину.

— Погодите-ка, — остановил их Якуб, — вначале с Васьки сапоги долой! А с боярина крест в казну! Махмутка, примеряй обувку! Ишь, какие красивые!

Через минуту князь уже упирался голыми пятками в одну из опор у основания шатра, а Махмутка с блаженным видом натягивал на свои ноги синие сафьяновые сапожки с серебряными узорами и золотыми шпорами.

Из шумного, с охами да ахами противостояния русского боярина с его татарским хозяином, положения вдруг донеслись почти женские писки и визг:

— Ну, я, если доведется, сполна отыграюсь на ваших задах. Долг платежом красен!

— Молчать, собака московская! — рыкнул татарин, ускоряя телодвижения и пошлепывая по голому заду азартного участника вечернего застолья. Василий, слегка оторопев при виде творящегося безобразия, повернулся в сторону хана и проверещал:

— Э, меня так нельзя совсем, шо я тебе, гетман казачий какой Дикого поля, штоб так насильничать? Ты так гетманов обувай, а не благородную московскую знать!

Это было вполне справедливое возмущение государя московского. Нравы тогдашнего времени были даже более толерантными, чем в современной действительности, но даже они показались Василию невыносимыми, тем более, что даже намека на анальный парфюм татарин не предложил. Дикарь, что ещё с него взять? Василий глубоко вздохнул и заскрипел зубами.

— Молчи, кабан грязный, гетманы твои нам хуже вас надоели — так и норовят… извращенцы проклятые, зубами из нас евнухов сотворить! — окончательно разозлился насильник и мощно задёргал своим толстым задом над боярином. Государь оказался более покладистым. Сделка всех любовников состоялась к взаимному удовольствию.

— Я тебя запомню! — промычал откуда-то из под своего любовника Василий, задёргавшись в экстазе.

— А я всё время думаю, что за поговорка у русов такая непонятная — долг платежом красен! Платёж и правда цветом теперь на ваши зады будет похож! — расхохотался со своей наложницей за занавеской рядом с изнасилованным князем Якуб, услышав слова своего поверженного противника.

— Ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник! — со слезами на глазах ответил за своего государя боярин, утомленно гладя и целуя руку своего насильника.

Долго, ох, как долго измывались татары над князем и не только над ним. Остальным из его свиты, даже тем, кто не успел нарядиться воеводой каким али боярином, иль дворовым (все ведь были застигнуты врасплох в своих шалашах и шатрах), но в самом деле был им, пришлось присоединиться в качестве жертв к своим насильникам. Простых воинов татары не трогали. Уж больно много их было, понуро сидящих, полуодетых с похмельной жаждой! Между ними рыскали монахи с татарами, деля между собой всё, что попадалось им на глаза. Да, народ на Руси так никогда не резвился, как резвилась из поколения в поколение его знать… Ну, что тут скажешь про народ? Быдло тупое, невоспитанное и необразованное, лишенное даже самых простых начал голозадой культурности.

Когда солнце взошло в зенит, татары по очереди приступили к трапезе и не раздумывая прогоняли пинками попрошаек в рясах и клобуках от своих котлов. Целый день пленники выслушивали всю правду о своей «воинской доблести». Лишь к вечеру то ли угомонились, то ли просто утомились татары и смилостивились. Прямо из Каменки пленные простолюдины черпали бадьями воду и, разлив её в грязные глиняные горшочки, подносили к своим расхристанным, не раз и не два очень даже неплохо удовлетворенным боярам. Князя напоили в последнюю очередь. Не из-за обиды на него, а потому что татары не дозволяли… Уходящий день принес немало удовольствий победителям и молитвенных мыслей побежденным. Скучно не было…

А ночь случилась волшебной; соловьи вовсю старались перепеть-пересвистать серебряные нити луны. Стремясь к ней, чуть слышно плескалась река Каменка, изгибаясь в объятиях волшебного полуночного неба и отсвечивая ему своим чудным, тёмно-сапфировым, почти чёрным цветом под порывами лёгкого ветерка, и вдруг то появлялась, то исчезала в далёких негаданных пределах земли русской под покровами лёгкого загадочного тумана. Аромат луговых трав дурманил даже заезжих татар, что там уж говорить о протрезвевших московских вояках? Они и не собирались трезветь — им под утро захотелось в укромные местечки для райского отдыха после очередного срама.

В какой раз Москва, так по-православному вдоволь и всласть обгадившись, не просто захотела просить, а стала требовать от остальной Руси обычную, положенную в таких случаях помощь ей, чтобы было за что иноземцам преодолеть смущение перед богатствами России? И сколько раз России придётся ещё помогать и по поводу, и без повода своей непутёвой, продажной, подлой столице? Последнее тогда с себя люди русские сняли, чтобы дань татарам за Москву заплатить и князя выкупить. А нужно ли было такого выкупать? Но выкупили, потому что князь!

На следующий день стали татары с добычей и с пленниками собираться в путь. Первыми построили за своим последним обозом высокородных бояр во главе с Великим князем Московским. С монастырских стен на всё смиренно и искренне плача, взирала братия и даже как благословляла свою плененную татарвой паству.

— Глаза бы мои вас не видели! — с неописуемой злостью плюнул на монастырские стены Василий. — Хотя на вас и плевка жалко! — добавил он, становясь, как и положено князю, впереди своей голоштанной свиты.

Эх, не будил бы ты лихо великое, великий князь! Исполнят ведь твое такое честное желание эти людишки — и в них, как в колодец, плевать не стоило.

Долго ещё потом Русь щедро платила за буйный нрав и за небогатую мыслями голову своего князя. По городам её несколько лет рыскали воины Василия, отбирая последнее у людей. Татары принимали награбленное, как недостаточное для их положения победителей крохи. Обижались. Воины московские снова отправлялись на грабеж, на сбор податей, налогов, то есть! Татары снова обижались или делали вид, что обижались. Вояки, заменив взмыленных коней на свежих, собирались по новой за налогами. Татары обижались и начинали выть под свои балалайки про права угнетенных всех на свете московитами и недостаток свободомыслия на Руси. Вот тогда и придумали для московских любителей дани в народе поговорку: Москва слезам не верит! (И не поговорка как, а закон на все времена — аллилуйя). Вот с тех-то времён и берётся родник ненависти и зависти думающих русских людей к Москве.